Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Всё! Пан закончил, отнял свирель от уродливых толстых губ и одарил Командора грустной улыбкой. Глаза его были по-звериному прекрасны, лик — человечески уродлив. Ноги слегка подрагивали, то ли от холода, то ль волнения.

— Кто ты? — выдохнул, не в силах даже выдохнуть ярость, Командор. — Я же убил тебя!

Пан смущённо улыбнулся, кивнул в знак согласия косматою рогатой головой.

— Кто ты?! — повторил Командор. Очнувшись от ступора, он осторожно прощупал стоявшее перед ним существо, обнаружив живую плоть безо всяких свидетельств искусственного происхождения. — Бог?!

По-прежнему улыбаясь, Пан покачал головой.

— Нет, ведь умер великий Пан. И люди слышали это. Время богов прошло!

— Но кто ты тогда? Кто? Порождение Леды?!!

Странное создание не придумало нужного движения головы и потому пожало плечами, почти беспомощно, провинившимся ребёнком.

— Я Пан. Вот всё, что я знаю. Не человек, не бог, не тварь. Я просто Пан, я не нашёл иного имени.

— Я убью тебя! — прорычал, занося руку, Командор, всё естество которого бурлило от прорвавшейся, наконец, злобы.

Пан вновь не нашёл нужного движения головы и вновь пожал плечами, словно говоря: ну что ж.

Зрентшианец попытался исполнить угрозу, но с изумлением убедился, что у него ничего не выходит. У стоявшего перед ним существа не было воли, какую можно бы было выпить, его сознание не поддавалось разрушению энтропийным потоком. Командор ударил Пана в лицо, но кулак отлетел от приплюснутого носа, словно столкнувшись с гранитом.

Пан в третий раз пожал плечами и поднёс к губам низвергающую свирель. Полилась чудесная музыка, и Командор ощутил, что медленно тает, теряет Силу, хмелеет сознанием, слабеет членами. Чудовищным рывком воли он сумел освободиться от наваждения с тем, чтобы бросить себя через пространство и время в неведомое — вперёд или назад. Последнее, что уловил его теряющий осознание действительности мозг, были беззвучно брошенные вслед сквозь мелодию слова:

— Знай, тебе сделано первое предупреждение! Знай…

19.2

Как ни пытался горшечник Патрокл убежать от изменившего ему прошлого, оно всё же настигло маленького человечка посреди череды катящихся по склону дней. Он не вправе был сетовать на судьбу, он, в недавнем времени владелец крохотного эргастерия, гнувший спину наравне с рабами, перебивавшийся с полбы на рыбий суп и чаще всего лишь мечтавший о куске жилистого мяса. Из ничтожного червяка, нещадно пинаемого окружающими, он превратился в значительного человека, вельможу, обладателя высокого титула, дорогих одежд, собственной казны. Теперь он поленился б нагнуться за покатившимся по полу статером, походный ларец был доверху набит новёхонькими золотыми.

Да, ему больше не требовалось думать о хлебе насущном. Владыка Аландр дал своему верному слуге этот самый хлеб, как и прочую снедь в количестве избыточном для самого взыскательного человека. Ему не требовалось думать о тёплом плаще или новом хитоне — нижние одежды новоявленный стратег менял по желанию едва ли не каждый день, а в сундуках, небрежно сложенные, дожидались своего часа с десяток поистине царских плащей, сияющих драгоценным тирийским пурпуром.

Не требовалось думать и о пристанище. Отрёкшись от жалкой лачуги, Патрокл тут же получил в дар от Императора Аландра громадное имение в Сирии — одну из тех антиоховых резиденций, где царь развлекался с наложницами да пировал, любуясь пышными цветниками, прозрачными озёрами и пасущимися на приозёрных лугах табунами стройноногих нисейских коней, грациозно тянущихся к хрустально блестящей воде лебедиными шеями.

Да, жить было где. Но, странно, Патрокл вдруг страстно затосковал по родному дому с его грязными полами, продымленным до черноты потолком и соплявкам, какие уже, верно, превратились из соплявок в барышень, а то и в жён, плодящих подобных соплявок.

Странно, он, чьей любви теперь добивались прекрасные и юные девы, всё чаще воспоминал о Гиерее, ворчливой и скандальной, но чем-то неуловимо притягательной. Её образ всплывал в памяти горшечника, тосковавшее сердце не лежало ко всем прочим женщинам, сколь привлекательны они не казались.

Словом, стратег Патрокл заскучал, что не укрылось от взора Аландра, всегда внимательного, когда в том самом внимании была нужда. Несколько дней Император, не выдавая того, наблюдал за терзаниями своего приятеля, потом позвал того на откровенный разговор.

Патрокл не стал таить причину дурного настроения. Аландр выслушал признание адъютанта, пожал могучими плечами.

— Так в чём же дело? — спросил он, не спрашивая. — Поезжай — повидайся. Сейчас последний холодный месяц года. Мы выступим не раньше, чем обмелеют реки и окрепнет трава. В твоём распоряжении по меньшей мере шестьдесят дней. Возьми этот перстень. Когда потребуется совет, представь мой облик, склонись над перстнем и говори. И я отвечу тебе. Ещё возьми с собою сотню воинов — и в путь.

— Зачем мне воины? — заикнулся было, цепляя на палец подарок, Патрокл, на что Император рассмеялся.

— Ты едешь не просто гостем, но как мой стратег, инспектирующий покорённые земли. Хочешь повидать семью? Я не против. Но заодно оценишь положение дел и настроение умов. Слишком частыми стали в последнее время мятежи. Нужно быть осмотрительными.

— Справлюсь ли я?! — вздохнул Патрокл. — Я — маленький человек…

— В Понте и Вифинии ты справился отменно. И оставь свою песню насчёт маленького человека! Запомни раз и навсегда: человек не рождается большим, но становится таковым из маленького — ребёнка ли, человечка. Порой по праву рождения, но чаще — благодаря делам. Таков закон природы. Таков закон жизни. И погонщик ослов способен сделаться властителем могучей державы, а державный властелин стать жертвою яда, извлечённого из копыта осла![9K38]

— Хорошо, про ослов я запомню, — согласился Патрокл, рассудив, что предложенная Аландром сотня воинов, если хорошенько разобраться, не станет обузой.

Горшечник не стал медлить с отъездом, отправившись в путь на следующий день. В его распоряжении оказались две полусотни всадников: мерно покачивающихся в сёдлах бронированных парфян и кривоглазых хуннов. Первые, сбившись плотной толпой, охраняли драгоценную особу Патрокла, вторые скакали спереди и позади, разведывая и прикрывая.

Опасались неприятностей — и те не заставили себя ждать, к счастью, невеликие. В македонских горах отряд подвергся нападению разбойников, обрушивших по склону громадные камни. Ловкие, словно весенние змеи, хунны дружно увернулись, двое парфян замешкались и были сметены в ущелье. В отместку осыпали склон стрелами, но подниматься наверх не стали. Патрокл резонно рассудил, что возмездие вряд ли стоит потраченных на него усилий.

Неспокойным оказался путь и чрез Фракию, где подняли голову князья — соперники тех, что предложили союз и дружбу чёрному Императору. Косые взгляды в сторону слуг Императора были здесь делом привычным. Так же, как и стрелы, летевшие с каменных круч