Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Я не знаю, что интересовало их на самом деле. Но могу… – Она продолжала всматриваться в рассеивающийся дым со странной задумчивостью, будто убеждая не его – себя. – Я ведь могу поделиться предположением… Только предположением. До него ты и сам вполне мог бы дойти – особенно если изучишь мои записи…

Теперь она заговорила страстно, торопливо, сбиваясь с мысли, и Эрик вдруг понял: да Лорна не притворяется, она и в самом деле не может больше изображать спокойствие. Она держалась сколько могла, но теперь слишком боится, что он её убьёт. Лорна немолода, она устала, у неё болит рука, на которой зреет кровоподтёк, больше всего на свете Лорне хочется, чтобы он оставил её в живых, оставил в покое, а она бы вернулась к себе на второй этаж, спряталась под одеяло и спала, спала, спала, пока не придёт время завтрака – время убедить себя в том, что всё случившееся было только дурным сном.

– Ты поймёшь, что я говорю правду, я скажу, где все записи, Эрик, скажу, только не нужно… Совсем не нужно убивать меня. Ты стал таким взрослым, таким сильным, таким умным… Зачем тебе это? Ты её не вернёшь… Я сказала правду, малыш Эрик, мы не имеем отношения к её смерти – она устала, она сломалась… Я клянусь тебе, клянусь… Если бы я знала, что она на грани, я бы остановила эксперименты, я бы дала ей… Но ведь я не знала, я клянусь, не знала…

– Мой отец приходил к вам. Он винил вас. Ты сказала мне, что он помешался от горя.

– Так и было! – вскричала она, словно радуясь, что ей вовремя дали подсказку. – Так и было, иначе потом почему бы он отказался от своих обвинений? Эрик, Эрик, ты ведь помнишь: он даже не был против, чтобы после ты приходил к нам.

– Был не против – как был бы не против выполнить свой долг любой кьертанец, не так ли? – тихо сказал Стром.

Чем они надавили на него – когда не стало жены, но остался сын? Нетрудно представить.

– И, полагаю, к его смерти вы тоже непричастны.

– Ты знаешь, что он погиб в Стуже – как и мы могли бы? – с горячностью сказала она, и почему-то Эрик почувствовал: на этот раз Лорна говорит правду… Или, во всяком случае, верит в это.

– И потом… мы не убийцы, Эрик, мы учёные. Мы искали ответы, и мы… Должно быть, мы могли немного увлечься. Мне жаль. Но мы не убийцы.

Мгновение оба они молчали – дым между ними рассеялся, и ещё один окурок тлел у Лорны под ногой.

– Твоя догадка, Лорна. – Он заговорил мягко и негромко, будто беседуя с перепуганным рекрутом. – Чего они хотели? Зачем им нужен я – и такие, как я?

– Я долго думала над этим… – Лорна сказала это так, что Эрик вдруг разом понял: она заговорит не только и не столько потому, что боится его.

Лорна и в самом деле была прежде всего учёным – не убийцей. Она потратила годы на поиск ответов. И прямо сейчас больше всего на свете ей хотелось поделиться догадкой – хотелось, чтобы кто-то ещё её оценил, подтвердил или опровергнул.

– Ты ведь сказал, что, может, тоже ответишь мне, Эрик, – прошептала она. – Так вот… Я полагаю, они надеялись создать оружие. Оружие, какого не видела Кьертания… И этим оружием, – даже теперь она не удержалась от эффектной паузы, – должен был стать ты… и, быть может, другие такие, как ты.

Она подалась вперёд, жадно глядя ему в лицо, – сухие кулачки сжались так, что от алых острых ногтей остались на коже багровые полумесяцы.

– Что же ты скажешь, Эрик Стром? Верна моя догадка?

Тишина за шкафом вздохнула, а часы на башне за окном медленно, торжественно забили, возвещая приход нового дня.

Унельм. Прибытие

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Каюта была крошечной – в ней только и помещались что койка, на которой, с его длинными ногами, невозможно было толком улечься, ящик для багажа и откидывающийся от стены столик. Но Унельму было плевать на тесноту: над столиком он обнаружил тёмное пятно, проступавшее под белой краской, закрывающей переплетение мышц и металла. Ульм коснулся пятна – дрогнув, разошлись в стороны створки крошечного застеклённого окошка. Прильнув к нему, Ульм поклялся не смыкать глаз весь полёт – только любоваться на белые облака, похожие на заснеженную равнину, и золото солнечных лучей, и ослепительную синеву, и… он сам не заметил, как задремал, обнимая подушку – хорошую подушку, набитую пером, не чета плоской, на которой он спал у себя дома. Сказалось утомление прошлых дней и этот, переполненный впечатлениями. Он не слышал, как стучали в его дверь, предлагая ужин, и проснулся, когда за окошком стало совсем темно.

С трудом разогнувшись на узкой койке, с досадой ударил себя по колену – ну как можно было всё проспать?! И полёт через Стужу, и закат над океаном, и сам океан… теперь он ни дьявола не увидит, кроме чужого звёздного неба над головой да отблесков сигнальных огней на боках парителя…

Унельм приободрился – и то и другое звучало не так плохо. Может быть, они будут пролетать над островами Рок или Рамаш достаточно низко, чтобы разглядеть огни? Он не знал, как долго проспал, и мог только предполагать.

За ночь и на высоте стало холоднее, и, хотя сердце парителя, бившееся ровно и уверенно, разгоняло дравт по его жилам, согревая пассажиров, Ульм почувствовал, что успел изрядно продрогнуть под шерстяным одеялом, украшенным монограммой Химмельнов, но довольно тонким и колючим. К счастью, он догадался упаковать куртку и тёплый свитер неглубоко и нашёл их сразу.

Уходя, он попросил Мир и Душу позаботиться о посылке Веррана. В конце концов, не может же он таскать её с собой постоянно? Как-никак это паритель семьи владетелей. Вряд ли кто-то на нём решится рыться в чужих вещах.

В коридоре было пусто – только лился свет из приоткрытой рубки, и, ступая неслышно, Унельм осторожно заглянул внутрь, с восторгом разглядывая мигающие огоньками приборы, о назначении каждого из которых он мог бы рассказать, даже разбуди его кто-то с расспросами посреди ночи, и карту, развёрнутую на столе, и спины паритеров, и чашку с недопитым чаем, и…

– Вам что-то угодно, господин? – Все паритеры, склонившиеся над картой, смотрели теперь на него, и Ульм вдруг оробел. У кого угодно другого он с улыбкой попросил бы позволения войти внутрь,