Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

* * *

Совет был короток.

— Флот один, — сказал Рожественский первым, до карты. — И командующий у него один. Я привёл эскадру, Степан Осипович. Принимайте.

— Принимаю.

К вопросу больше не возвращались. Из штабных к карте допустили пятерых; Ставров, я заметил, в это число не вошёл. Он стоял в приёмной у переборки, очень прямо, и что-то дописывал в свою папку, не заглядывая в неё.

Карта легла одна на двоих. Угля у объединённой армады оставалось на три недели маневрирования.

— Он придёт, — сказал Макаров, и палец его лёг на карту между Цусимой и Шантунгом. — Теперь ему некуда деваться: пока мы вместе и в море — Япония не провезёт на материк ни солдата, ни снаряда. Мы ему поперёк дыхания. Он придёт — или задохнётся.

— Придёт, — согласился Рожественский. — Вопрос — где.

— А вот это, Зиновий Петрович, впервые за войну выбираем мы.

Они склонились над картой, два тяжёлых старика, и заспорили сразу.

— Эллиоты. — Карандаш Макарова встал у островов. — Ближе к дому.

— К вашему дому, Степан Осипович.

— К нашему. Док в двенадцати часах хода. У него ближе Сасебо дока нет. Мой подбитый уйдёт чиниться. Его подбитый уйдёт домой.

— Подбитого сперва надо сделать.

— Ночью и сделаем.

— Ночью. — Рожественский смотрел на карту, не на него. — Там каждая банка считана. Вами. Год считали. Мои её не видели ни разу.

— Оттого и поведут их мои.

— Поведут. Куда?

Макаров не ответил сразу.

Рожественский положил ладонь мористее — широко, всей кистью, накрыв воду разом.

— Здесь. Чистая вода. Ни берега, ни отмели, ни ночи под островом. Пятнадцать вымпелов в одну линию. Он выходит на дистанцию — и он у меня весь, от головного до концевого.

— И вы у него весь.

— И я у него. У меня башен больше.

— У вас башен больше, а узлов меньше.

Рожественский не стал спорить: узлов было меньше.

Макаров наконец сел. Сел тяжело, боком, не отпуская карандаша.

— И этой разницы ему хватит, Зиновий Петрович. Он возьмёт вам голову. Будет бить головных по очереди. Ваш хвост пойдёт следом и будет смотреть.

— На чистой воде голову так не берут.

— На чистой воде берут только так. — Карандаш стукнул по Эллиотам. — Он идёт туда, где вода за него. Всегда шёл.

— Он идёт, куда прикажет уголь.

— Уголь у него дома.

— Уголь у него дома, а бой ему нужен здесь. — Рожественский снял руку с карты. — Остров ему не нужен, Степан Осипович. Ему нужны мы. Он придёт туда, где мы.

— Значит, выберем, где мы.

Они замолчали оба. Одновременно.

— Лейтенант.

Я не сразу понял, что это мне.

— Лейтенант. — Макаров не обернулся. — Ночная видимость у Эллиотов в июне — сколько?

Меня втянули в спор справочником, на полминуты. Я отвечал обоим сразу и смотрел в карту, чтобы не выбирать, на кого смотреть.

— В ясную лунную ночь миноносец берут глазом с восемнадцати кабельтовых. В пасмурную — с восьми. В дождь — с четырёх. Мгла от воды ложится под утро и держится до солнца.

— Откуда цифры? — спросил Рожественский.

— Считали, ваше превосходительство. Осенью, у Эллиотов.

Обе пары глаз на секунду сошлись на мне.

Меня спросили. Меня спросили при Рожественском. И я добавил от себя половину фразы:

— Восемь кабельтовых, ваше превосходительство, — это значит, что ночью у Эллиотов мы найдём не его, а друг друга.

— Цифры, лейтенант.

Макаров не поднял головы от карты и не повысил голоса.

Я замолчал. Папка под локтем стала тяжелее, чем была минуту назад.

— Восемь кабельтовых, Зиновий Петрович. Слышали? В пасмурную — восемь. — Карандаш вернулся на Эллиоты. — На восьми ваша линия слепа. На восьми зряч я.

— На восьми, Степан Осипович, ваши миноносцы его сами не найдут. Их надо навести. Значит, всё равно линия.

— Значит, всё равно линия. Только моя вода.

Потом обо мне забыли.

Я услышал начало — «у Эллиотов…», «нет, мористее, где ему не помогут берега…» — и не услышал конца: меня отпустили к отряду, и место будущего боя осталось там, в каюте, между двумя парами старых рук на одной карте.

* * *

Я сошёл с «Суворова», когда закат уже лёг на воду. Сигнальные фалы флагмана работали не переставая: флоту — ордер, курс, места; завесе — три смены, дуги на весь горизонт. Катер шёл к отряду долго, четверть часа между двух флотов, и всё это время я сидел на кормовой банке, положив папку на колени, и смотрел, как закат идёт по бортам с норда на зюйд: сперва он лёг на артурские заплаты, потом на чёрные океанские борта «бородинцев», а когда солнце ушло под воду, все сорок с лишним кораблей на этой воде сделались одинаково серыми.

На «Сторожевом» механик ждал меня у трапа. В руках он держал дивизионную ведомость поломок — ту, что раз в неделю уходила наверх.

— Правый упорный, ваше благородие. Прихватило. Переборка с заливкой.

— Ход?

— Полный дам. Самого полного не дам до утра.

— К утру?

— К утру дам.

— Чем?

— Своим. Шабрить всю ночь. Четверо.

Он ждал, держа ведомость у бедра. Просить он больше ничего не стал.

— В дивизионную вписывать? — спросил он наконец. — Или своими средствами?

Счёт похода — шесть человек на восемь тысяч миль — Рожественский помнил наизусть. Считали его по таким вот ведомостям.

— Своими средствами.

— Есть своими средствами.

Он сунул ведомость под мышку и полез в люк, к своим четверым. Правый упорный в неё не попал.

В третью смену этой ночи я свёл сборные звенья — артурский «Сокол» ведущим, балтийские «бэшки» и артурские дозорные вперемешку, — и развести их по дугам надо было до темноты, а книги у них были разные: артурцы держали зимние добавления школы, балтийцы — балтийскую привычку.

Первый же сигнал «Сокола» на разводку встал у крайней «бэшки» колом: она отрепетовала половину, замолчала и подняла запрос — то есть честно доложила на весь горизонт, что не поняла. До темноты оставалось сорок минут.

Повторять по букве с «Сокола» не стали. Их сигнальщик — фамилии его я так и не узнал — вылез на крыло мостика, поднял руки над