Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

А через день я увидел собственную тетрадь на чужом столе. Флагманский штурман показал сам. Копия, снятая для крейсерского отряда. Писарский почерк, параграфы, оглавление. На обложке стояло: «Наставление для ночного маневрирования миноносных отрядов. Свод объединённого флота».

Я долистал её до конца. Фамилий не было. Ни моей, ни двенадцати командиров. Чайные круги тоже вывели. Рядом лежала вторая копия. Я взял и её. Долистал так же — до задней обложки. Там не было тоже.

Огарёв, полистав копию, высказался проще:

— Вот она, слава, Андрей Николаевич: нас переписали набело и потеряли по дороге. — Он вернул тетрадь штурману и неожиданно ухмыльнулся: — А параграфы у писарей вышли лучше наших. Стыдно сказать — читается.

* * *

Хозяйство свалилось на меня вместе с дивизионом. В ночном деле я хотя бы понимал, откуда стреляют.

Двенадцать кораблей ели уголь, масло, воду, сухари, парусину, запасные части — и всё это текло через ведомости, наряды, требования и расписки. Интендантство слало запрос, отчего дивизион жжёт прожекторные угли сверх табели, — на войне, ночным соединением, сверх табели.

На требовании о шлюпочной парусине стояла резолюция порта: выдачи не производить без справки о судьбе парусины предыдущей. Шлюпки крыть было нечем, вторая общая ночь стояла через двое суток, а справку следовало писать мне.

Я сел и взял бланк: форма шла в четыре графы — наименование, количество, причина убыли, подпись. На третьей я остановился.

Предыдущая осталась на «Блестящем», вместе с его ночью. В графу это не входило. В графу входило другое, и я написал казённым словом: утрачена при повреждении корабля. Промокнул. Расписался.

Вестовой ждал с остальной стопкой, до учения оставался час, и голова у меня была уже там.

Он клал лист, я расписывался, он снимал лист и клал следующий. К третьему десятку мы приноровились: он подавал, уже подсунув под низ промокашку, я не отрывал пера между листами. Вторую петлю фамилии перо переставало дописывать где-то на середине стопки.

Что-то там было про сухари. Что-то — про две суконки, недостающие в шкиперском рундуке. Требование на масло я прочитал до слова «согласно» и бросил. Уголь я проверял ямами, ямы были полны.

— Отпускные за неделю, ваше высокоблагородие. Порт просит сегодня.

Я расписался.

Одна бумага всё же зацепилась: порт требовал моей подписи под «фитилём пеньковым по норме мирного времени». Я посмеялся и подписал её тоже. Стопку вестовой унёс к вечернему катеру.

Так прошла неделя — пока Одинцов, назначенный мною делопроизводителем дивизиона за неимением худшей кандидатуры, не постучался вечером с двумя ведомостями — и с таким лицом, будто нашёл в чистой воде мель.

— Ваше высокоблагородие. Уголь. По отпускным ведомостям порта дивизион принял за неделю восемьсот шестьдесят тонн. По корабельным журналам в ямы легло семьсот девяносто. Семьдесят тонн разницы.

Ведомости он положил не разом. Журнальную — плашмя. Отпускную развернул и подвинул ко мне отдельно, подписью вверх, и остался стоять.

Лист я узнал не по цифрам. Внизу справа стояла моя подпись — та, которой я расписываюсь на бегу: вторая петля не дописана.

Число в углу стояло то самое. Тот час перед учением: промокашка под низом, «порт просит сегодня».

Я подвинул ведомость к нему на два пальца — ровно настолько, чтобы фамилия ушла из-под лампы.

— Усушка, утруска, погрузочная пыль?

— Пыль и утруску списывают долями, ваше высокоблагородие, — здесь против прочих недель втрое. И то же с маслом: по бумагам — принято, по маслёнкам — нет. — Он замялся. — Дозвольте покопать дальше. Сам. Это… — он поискал слово и нашёл не уставное: — Это красиво сделано, ваше высокоблагородие. Цифры врут, как хорошая прокладка: каждая по отдельности безупречна. Я такой лжи ещё не видел. Мне надо понять, как она устроена.

За год при мне Одинцов не повысил голоса ни разу. Не повысил и теперь — но говорил на полтона выше и без пауз, а пальцы его лежали на отпускной ведомости так, как лежат на своём.

— Копайте, Николай Саввич. Тихо. И вдвоём со мной — больше пока ни с кем.

Он ушёл с ведомостями под мышкой и у двери всё же обернулся:

— Ваше высокоблагородие… если это то, чем пахнет, — вы ведь не дадите этому утонуть в столах? — Он смутился собственной дерзости и исчез раньше ответа.

Отвечать пришлось позже, и не ему одному.

* * *

Бумаги второй эскадры я затребовал через порт официально — «для хозяйственной сверки дивизионного довольствия с походным»: копии ведомостей Носси-Бе, Камрани, Ван-Фонга легли ко мне на стол за трое суток, и никто не спросил зачем. Огарёву, спросившему, чем это мы заняты по ночам, я сказал — сверка.

— Сверка так сверка, — сказал Огарёв и не спросил больше ничего.

Копали три ночи, при задраенном иллюминаторе и одной лампе. Одинцов вёл главную книгу нашей раскопки; я сверял корабельные журналы; счёты у нас щёлкали до третьих склянок, и вестовой носил чай, не спрашивая. На вторую ночь я позвал третьего — начальника миноносцев: он двадцать лет прослужил в этой машине и знал интендантскую кухню обеих эскадр. Он пришёл, посмотрел на разложенные листы, снял китель, надел очки в железной оправе — я и не знал, что он их носит, — и молча сел в наш ряд.

Искали мы своего вора и только своего: семьдесят тонн были дивизионные, украденные на моём рейде за мою неделю. Всё, чего я хотел от этих трёх ночей, — вытащить за шиворот баталера с двойной книжкой, отдать его под суд и наконец лечь спать.

Баталера мы нашли на вторую ночь и к утру отпустили. Книжка у него была одна. Он принял то, что привезли, и записал то, что принял, до фунта; я сверил его записи с журналом «Сторожевого» дважды и на третий раз бросил. Семьдесят тонн не доехали до баталера. Их не грузили.

На третью ночь начальник миноносцев ушёл от нас в четыре, на свою вахту, не ложась вовсе; Одинцов спал по два часа и просыпался с готовой цифрой. Третья тайна за год.

Хвост не закрывался: он выходил за дивизион и тянулся туда, где нас не было и быть не могло. Дивизионные семьдесят тонн оказались хвостиком — та же аккуратная разница шла по всем ведомостям похода второй эскадры: уголь, масло, провиант, шкиперское