Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

В катер он спустился молча.

* * *

Свалился я на следующий же день — и свалил себя сам.

Первую эволюцию дивизиона я назначил простую, из нашего артурского букваря: «молчаливый поворот» всеми двенадцатью на восемь румбов, по счёту времени, без сигналов. Я дал таблицу, назначил счёт по своим «соколам» и вышел с часами на мостик.

Дивизион лёг в две колонны. Интервал — кабельтов, как велено. Одинцов держал рупор. Зыби было на два фута, вода рабочая.

— Ноль, — сказал я.

Три «сокола» пошли вправо разом. Одним телом. Как во сне.

Полминуты. Балтийцы легли следом, честно, секунда в секунду.

Минута. Я держал их скулы на глазу и считал.

Шире. На четверть румба шире. На полрумба.

У «бэшек» циркуляция больше на кабельтов. Руль они кладут иначе. И в корму они тяжелее.

Это я знал. Знал — и не посчитал.

Бумага лежала у меня в нагрудном кармане. Писанная моей рукой. Под три корабля из двенадцати.

Полторы минуты. Вода между колоннами сходилась клином.

Отменять было нечем. «Отставить» — это флаги. Флаги — по своду. Своды у нас три.

Я всё равно дал отмашку.

— Отставить поворот!

Сигнальщик поднял. Флаги встали чисто, по всей форме, все двенадцать мачт их видели. Сигнальщики на балтийцах полезли в книги.

Руль уже лежал. Каждый — свой. Дивизион исполнял меня точно.

Две минуты. Строй сломался пополам.

«Бодрый» был зажат. Справа — чужой кильватер. Слева — «Смелый». Он отвернул от одного.

— «Бодрый» катится! — крикнул Одинцов.

Белая вода под чужой скулой. Чей-то рупор.

И треск привального бруса — я услышал его через полмили открытой воды, всем нутром, как трещат собственные рёбра.

* * *

Обошлось дёшево, как выяснилось к вечеру: погнутый брус, помятые листы обшивки выше ватерлинии, у «Бодрого» — свёрнутая площадка прожектора и двое ушибленных при манёвре. Старший инженер отозвался о навале философски: дело, мол, молодое. Дёшево — если не считать главного: первый же приказ нового начальника дивизиона кончился навалом, и обе эскадры узнали об этом раньше, чем «Смелый» с «Бодрым» расцепились.

На «Бодром», куда я пришёл сам, один из ушибленных — комендор, прижатый манёвром к станине, — держал забинтованную кисть на весу, как чужую, и при моём появлении встал. Говорить ему «виноват» я не стал. Спросил фамилию. Записал.

Огарёв, чей корабль помяли, встретил меня у трапа и успел сказать только: «Андрей Николаевич, зыбь, сами понимаете…»

— Зыбь тут ни при чём, Пётр Ильич, и вы это знаете лучше меня.

Он посмотрел мне в лицо, что-то для себя решил и убрал оправдание туда, откуда достал.

Разбор я собрал через час, на «Сторожевом», всех двенадцать командиров. В кают-компании лампа была одна на всех; сидели тесно, локоть к локтю, от мокрых после шлюпок кителей шёл пар. Я начал с виновника.

— Дивизион исполнил приказ точно. Приказ был негоден. Я посчитал двенадцать кораблей по обводам трёх — таблица циркуляций писана под «соколов» и не годится для «бэшек» ни в одном столбце. Виновник навала — начальник дивизиона. Так и будет доложено командующему флотом.

Молчание стояло долгое. Балтийцы смотрели кто в стол, кто на меня.

Начальник миноносцев — командир моей второй смены — разомкнул руки:

— Записал, ваше высокоблагородие. — Он выдержал паузу. — В обе графы.

Командиры разобрали фуражки и пошли к трапу. У трапа стоял один и ждал меня — командир «Бравого».

Распоряжение о «Смелом» я отдал ещё до разбора, с «Бодрого»: помятые листы — вторыми в очередь «Камчатки», водолазов — с утра. Свободных часов у кессонной команды не было ни одного. Взять неделю можно было только у того, кто в очереди уже стоял. Стоял «Бравый» — дозорный, с разболтанным дейдвудом.

— Слушаюсь, — сказал он, когда я договорил.

И не ушёл. Я ждал, что он попросит очередь назад, или помянёт дозор, или подставит мне зыбь, как Огарёв. Тогда мне было бы что ответить.

— Дейдвуд у меня ходит в дозор с людьми, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Это тоже в обе графы?

Я не ответил.

Он подождал ровно столько, сколько положено ждать ответа старшего, приложил руку к фуражке и пошёл вниз. Шлюпка отвалила. На «Сторожевом» пробили склянки.

Доклад мой ушёл на флагман в тот же час, с полным признанием вины, — и до заката я ждал сигнала с «неудовольствием», уже зная на себе, как их вешают. Сигнала не было. Пришла записка флаг-капитана, короткая: «Таблицу циркуляций дивизиона представить к пятнице». Я перечитал её дважды.

Вечером ко мне постучался Одинцов — с листами, исписанными за ночь и день: полный расчёт циркуляций всех девяти «бэшек», выведенный по их же вахтенным журналам, с поправками на загрузку угля. Работа была штурманская, чистая, недельная — сделанная в сутки.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Это следовало посчитать до эволюции. Я знал, что обводы разные, и не подумал. — Глаз от листов он так и не поднял.

— Я обязан был подумать, Николай Саввич. На то и начальник. А расчёт ваш пойдёт в тетрадь дивизиона первым листом — и с подписью автора.

Он поднял глаза — я впервые назвал его по имени-отчеству, и, признаться, сам не знал до этого дня, помню ли его. Помнил, выходит.

* * *

Ночью я сидел над его листами и над своей таблицей.

Лампа под подволоком ходила вместе со «Сторожевым», и тень от неё раз в две секунды переезжала со стола на переборку и обратно. Листы были расписаны мелким штурманским почерком, без единой помарки на девять кораблей: диаметр циркуляции при полном руле и при половинном, с полными ямами и с пустыми, — и ни одна колонка в них не сходилась с тем, что я второй год держал в голове про свои «соколы» и называл про себя знанием. Своя таблица лежала тут же, один лист, исписанный с одной стороны: тот самый, по которому мы уходили от конвоиров и по которому нынче утром сошлись бортами два корабля. Я перечеркнул её накрест и сунул под чернильницу, чтобы не мешалась.

* * *

Наутро я велел передать по дивизиону: командирам и старшим офицерам всех двенадцати — прибыть с вахтенными журналами и сигнальными книгами. Столы составили на юте «Сторожевого» буквой «П», под тентом; вестовые