Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

головой и показал ими то, чего нет ни в одном своде: сперва на левую дугу, потом за собой. Двумя движениями, крупно, как показывают в шлюпке гребцу, который не слышит из-за ветра.

«Бэшка» переложила руль раньше, чем отрепетовала.

Первая эскадра втягивалась в общий ордер поотрядно, старики Небогатова уступали ей место с торжественностью, которой от них не требовал никто; «Баян» встал к завесе — сторожить сторожей.

У себя в каюте я снял с переборки отрядную карту — ту, с одной-единственной точкой в Жёлтом море, к которой мы шли от самого Артура: через Чифу и лавку без вывески, через шаньдунскую завесу, через уголь мёртвого «Манджура», через камраньские сутки и минную банку Ван-Фонга. Я сложил её по старым сгибам и убрал в стол.

«Сторожевой» занял своё место на левой скуле строя. С мостика было видно, как в сумерках по всей воде, до горизонта и за него, встают тени русских кораблей — без единого огня, одним курсом. Пятнадцать броненосцев. Крейсера. Завеса в три смены.

Где-то на осте, за чертой горизонта, лежал в темноте человек с сильной станцией и молчал: вторые сутки его искра не давала ни знака.

Впервые с начала этой войны в этом море было тесно от русских кораблей.

Глава 12

Сборная без языка

Эллиоты встретили объединённый флот тем же серым ветром, каким год назад провожали артурские тралы.

Острова обжились: угольные склады, пристани, брандвахта у входа — за месяц до нашего прихода сюда перебралось всё плавучее хозяйство Артура, и теперь на внутреннем рейде стояло столько железа, что чайки садились отдыхать на воду за неимением свободного берега. Флот сплавывался.

У «Камчатки» стучали молотки — «Блестящий» обрастал новой стеньгой и новым железом; госпитали стояли во внутренней гавани, и «Орёл» с «Костромой» впервые за поход жгли свои гирлянды без вреда.

Пятнадцать броненосцев учились ходить одним телом. Единый эскадренный ход вывели опытом за трое суток: двенадцать узлов — потолок, выше которого старики Небогатова начинали дымить чёрным и отставать, а машины «бородинцев» — греться от непривычно малых оборотов.

У угольной баржи я слышал, как артурский боцманмат учил балтийского: «Вы уголь грузите, будто начальство ждёте. А надо — как на пожаре». Балтиец разогнулся и ответил без злобы: «А ты, земляк, воюешь, как на пожаре. А пожара-то ещё нет».

Отдельной войной шла очередь на чистку днищ: артурский док броненосцев не вмещал — крейсера ещё влезали, пятнадцати гигантам оставались кессоны да водолазы. Кессонную команду Артура, самую опытную на Востоке после года подводных заплат, делили по часам, как делят воду в осаждённой крепости; «бородинцы» скребли обрастание водолазами прямо на рейде, и вода вокруг них к вечеру зеленела от соскобленной травы.

* * *

В первый же день эволюций я отводил свою завесу к весту — и не отвёл.

На «Полтаве» пошли флаги, строй ждал, флаги стояли. Дежурный офицер взял книгу — не ту, взял вторую: три свода висели на одних фалах — артурский, балтийский и зимние добавления, и каждый читал своим. «Полтава» отрепетовала «поворот все вдруг» как «стать на якорь» — и стала посреди строя.

Задний мателот покатился вправо, следующий — влево, кто-то дал задний ход; по фалам пошли ответы, и на флагмане их разбирали не по той книге, по какой поднимали. Полчаса объединённый флот России распутывался, как обоз на переправе.

Мимо «Петропавловска» я прошёл в полукабельтове. Макаров стоял у обвеса без единого движения.

Я отвернулся к своим.

Мои так не путают. У моих один свод и год ночей.

Моя дуга прикрывала теперь оба флота, и на вопрос «чей вы, Маринин» я честно не знал ответа.

Ответ пришёл сверху.

* * *

Двадцатого мая, с утренним докладом, флаг-капитан вручил мне бланк — ветер под тентом рвал его из пальцев, и держать пришлось двумя руками, как фал. По лицу флаг-капитана я понял: читали уже все, кроме меня.

Высочайшим приказом по Морскому ведомству — за отличие в делах против неприятеля в ночь на четырнадцатое марта — лейтенант Маринин производился в капитаны 2 ранга. Вторым пунктом: сводный дивизион истребителей объединённого флота — артурский отряд и миноносцы второй эскадры — сформировать; начальником дивизиона назначить капитана 2 ранга Маринина. Третьим, мелким писарским почерком: жалованная золотая сабля, следующая за награждённым с прошлой осени, отправлена из Петербурга с фельдъегерской почтой и прибудет с первой оказией.

— Сабля вас вторая догоняет, — заметил флаг-капитан. — Первая, вижу, довезла вас сама.

Погоны нашлись быстрее, чем я успел о них подумать: Огарёв извлёк пару с двумя просветами из своего рундука — новые, завёрнутые в папиросную бумагу.

— Куплены в Артуре, — он разгладил папиросную бумагу, как разглаживают приказ, — в феврале. На вас, Андрей Николаевич, не смотрите так: на вас и куплены. Мы с Вельским сложились и спорили только о сроке. Он ставил на осень. Я — на лето. С него бутылка.

«Расторопный» просемафорил поздравление по всей форме, без единой вольности, — и только последняя группа расшифровалась словом, которого в сводах не значилось.

С Эллиотов работал телеграф — первый раз с Ван-Фонга у меня под рукой был провод, дотягивавшийся до Артура. Я отбил Вере три слова: «Жив. Произведён. Дивизион». Ответ пришёл к вечеру, тоже в три: «Горжусь. Считаю дни».

Дивизион собрали к полудню на рейде: двенадцать вымпелов — три артурских «сокола» и девять балтийцев, считая ремонтирующегося у «Камчатки» «Блестящего» заочно. Смен решили три; командиром первой стал Огарёв.

Начальник миноносцев эскадры подал рапорт — по всей форме, через штаб: просил назначить его командиром второй смены сводного дивизиона. Под моё начало. Штабные, подавая мне этот рапорт, смотрели с любопытством естествоиспытателей. Он был старше меня годами на пятнадцать, чином — до вчерашнего дня, и рапорт его я прочёл дважды, как читал когда-то Рожественский письмо.

— Не смотрите так, — сказал он, когда я нашёл его на «Громком». — Я эту войну начал с бумагами и разносами. Кончать хочу — делом. — Он положил на стол стопку исписанных тетрадей, своих, довоенных. — Вот мои таблицы. Можете не читать: я бы им теперь сам не поверил. Пишите в приказ.

Смотр дивизиону Макаров устроил на третьем часу его существования — без предупреждения, катером, с одним флаг-офицером. Обошёл строй по фронту, молча смерил интервалы. Я ждал.

— Интервалы великоваты, — сказал он. — На кабельтов ужать. И вельбот у «Бодрого» подвешен по-купечески. К