Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

перестал пользоваться нашим языком. В каждом новом теле я повторял его, пока пальцы и голос снова не начинали слушаться. Некоторые знаки приходилось менять под новую кисть, новую длину пальцев, новую гортань, но смысл оставался. Здесь меня понимали хуже, чем хотелось. «Иди», «стой», «опасность», «еда», «дай», «не трогай», «рядом», «тише», «сюда», приглашение к грумингу, угроза, просьба, успокоение — всё это у них было и без меня. Они прекрасно читали позы, направление взгляда, движение плеч и кистей. Но стоило мне добавить «если», «потом», «потому что» или попытаться связать два события, как собеседник обычно выхватывал из всей фразы только знакомые части.

Плечо сидел чуть дальше и колол орех камнем. Он был крупнее меня и почти всегда выбирал самое простое решение. Сейчас решение тоже оказалось простым: после третьего неудачного удара он поднял орех вместе с камнем и с силой швырнул всё на плоскую плиту; скорлупа лопнула. Плечо довольно рыкнул и протянул мне половину содержимого. Я взял, а Скол тут же подсел ближе, потому что заметил лежавший возле моей ноги отщеп.

Скол отличал хороший острый край от бесполезного уже почти без ошибок. Я дал ему камень-заготовку и ударник; он примерился слишком высоко. Я коснулся его кисти, показал площадку и направление удара. Скол повторил, промахнулся, поморщился и попробовал снова. На этот раз от камня отделился широкий острый отщеп. Он сразу поднял его к свету, провёл пальцем возле кромки, не касаясь её, и посмотрел на меня; я показал одобрение. Скол расплылся в знакомой обезьяньей гримасе удовольствия и спрятал находку.

Корень тем временем увела Тихую и ещё одну самку к полосе более тёмной земли. Она помнила такие места лучше всех. Там под сухой коркой оставались сочные подземные части растений. Корень могла забыть, кто отобрал у неё еду утром, но не забывала место, где три сезона назад находила хорошие корни. Тихая пошла за ней вместе с чужим детёнышем, который уже несколько дней предпочитал держаться возле неё, пока его мать кормилась дальше.

Я смотрел на них и чувствовал привычное спокойствие. В этой жизни мне повезло: Тёплая терпела мои странности, дети были здоровы, а группа приняла мои камни, палки и огонь настолько, насколько могла. Они не понимали, зачем я иногда часами обследую скалы, почему складываю маленькие камни друг на друга и повторяю жесты, не имеющие для них ясного смысла, но давно привыкли к этим странностям.

Искорка подбежала ко мне и полезла на спину. Когда-то она уже слишком близко подошла к костру, пока я отвлёкся на Щербатого. На внешней стороне её голени остался гладкий участок кожи, где шерсть так и не выросла нормально. После того случая Тёплая долго не подпускала её к огню без себя. Сейчас Искорка обхватила меня руками за шею и потребовала, чтобы я понёс её. Я прошёл несколько шагов, нарочно покачиваясь сильнее обычного; она завизжала от удовольствия. Щербатый немедленно полез следом, но его уже невозможно было посадить туда же. Он был старше, тяжелее и злился, когда я напоминал об этом. Я показал ему знак «потом». Он показал мне знак, смысл которого сводился к отказу, и попытался ухватиться за ремень сумки.

Тёплая подошла, сняла Искорку с моей спины и уселась рядом. Пока дети возились возле нас, она начала перебирать шерсть у меня на плече. На среднем пальце левой руки у неё не хватало верхней фаланги — старая травма, полученная ещё до того, как мы стали держаться вместе. Иногда этот палец мешал ей разбирать плотную шерсть, и она раздражённо меняла руку. Я поймал её кисть, коснулся обрубленного пальца губами. Тёплая тихо воркнула и толкнула меня плечом. Именно из-за меня мы оказались возле этих скал.

Обычно группа держалась гораздо дальше от гор. Но несколько дней назад я увидел издалека светлые обрывы и сухие навесы под ними. Таких мест за последние жизни я проверил сотни. Почти всегда находил только помёт, кости, старые гнёзда и случайно лежащие камни; иногда попадались чужие следы. Дважды за долгие годы я находил старые каменные пирамидки, сложенные слишком правильно, чтобы считать их случайностью. Черепов рядом не было, Счастья я тоже не встретил, однако с тех пор продолжал проверять подходящие места.

Утром группа кормилась у подножия длинного каменного гребня. Я показал Тёплой, что уйду к скалам и вернусь. Потом добавил «проверить», «знак», «если нет — назад», «до темноты». Она внимательно смотрела, но понимание закончилось раньше моей фразы. Тёплая повторила: ты уходишь, мы здесь, ты вернёшься. Потом ткнула пальцем в мою сумку и показала «еда». Я подтвердил знаком, что взял запас, и на этом наше объяснение закончилось.

Первый навес оказался пустым, и во втором лежали старые кости мелкого животного. Возле третьего я заметил ос раньше, чем услышал гул. Под выступом висел открытый сероватый сот. Насекомые ползали по нему плотным слоем, взлетали, возвращались и исчезали между ячейками; несколько кружили возле камня. Я остановился далеко от них.

Мне приходилось будить такие гнёзда случайно. Одно ужаление причиняло боль, несколько заставляли долго чесаться и злиться, а разъярённая колония могла сделать любую разумную цель недостижимой. Я медленно отступил, обогнул выступ по широкой дуге и даже не полез проверять удобную трещину за ним. Пирамидка, если она там была, могла подождать.

К вечеру я проверил ещё два места и собирался возвращаться. С последней высоты увидел ниже тёмную щель под нависающей плитой; до неё было недалеко. Я спустился, ничего не нашёл, зато оттуда заметил ещё одну линию скал. Солнце уже опускалось, и возвращение в темноте через сухую траву было глупостью. Я переночевал на дереве, решив утром проверить ещё два места и сразу идти назад. На следующий день таких мест оказалось семь. К середине третьего дня я наконец прекратил поиск. За всё время не нашёл ни одного камня, который стоял бы поверх другого не случайно. Я ел на ходу и злился на себя за то, что снова позволил надежде растянуть простой обход на несколько дней. Птиц я увидел раньше стоянки. Над деревьями кружило слишком много крупных тёмных тел. Некоторые снижались почти до земли, потом снова поднимались. Я остановился всего на секунду и сразу побежал.

Запах пришёл раньше, чем показались остатки лагеря. Гниющее мясо, кровь, помёт, влажная шерсть, кислый запах вскрытых внутренностей. В сухой траве шевелились птицы. Две большие стояли возле того места, где мы обычно спали, и тянули что-то из-под куста.

Я закричал и бросился на них. Одна сразу взлетела,