Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Господи, — перекрикнул Егор гул, который теперь бил в уши, как набат, — если я выживу, я вернусь в 2025-й и напишу отчёт! Назову: «Психиатрическое наблюдение за распадом Вселенной по методике НКВД»!

— Не... смешно, — хрипнула она, уголки губ чуть дрогнули, будто она пыталась улыбнуться — и даже в этом было упрямство, привычка отвечать на безумие смехом.

— А что остаётся? — он держал её за руку, вцепившись так, что побелели костяшки, но пальцы уже скользили — между ладонями была кровь, скользкая, тёплая, живая, и всё равно её становилось всё меньше. — Надя, слушай, если сейчас вдруг откроется портал — хватайся за меня. Не за пол, не за гранит, не за идеологию, понялa?

— Понялa... — прошептала она, выдох короткий, но понятный, и в этом слове — целая вечность доверия.

— Молодец. Вот, видишь, коммуникация налажена. Даже под конец мира у нас диалог лучше, чем у большинства пар в браке.

Её рука в его ладони стала совсем лёгкой, ослабла, как тряпичная кукла, и вдруг показалось, что она вот-вот растворится в этом фиолетовом мареве, где стены больше не держат, а время скручено в узел.

— Эй, нет-нет! Так не пойдёт! — выдохнул Егор, сжав её ладонь так, что пальцы заныли, будто этим можно было выдавить из неё ещё немного жизни. — Мы ещё не договорили! У нас как минимум три нерешённых вопроса: кто я, где я и что, чёрт возьми, происходит!

В этот момент генератор взвыл — так, что пол под ними дрогнул, воздух задрожал и стал жидким, как раскалённый металл. Свет вырвался из водоворота — яркий, слепящий, невыносимый, будто весь мир собирался вспыхнуть и сгореть за один вдох.

— Егор... — она посмотрела прямо ему в глаза, так близко, что даже в этом диком, раскалённом свете он увидел в них что-то живое, упрямое. — Всё... уже...

— Нет, подожди! У тебя пульс есть! Ну почти! — отчаянно выдохнул он, будто мог уговорить её не уходить, если будет убеждён сам.

— Прости... — почти неслышно, словно последний вздох.

— Да перестань извиняться! Никто в этой стране ещё ни разу не извинился, и вот ты — первая, понимаешь?! Исторический момент! — голос сорвался, дрожал и метался по пустой комнате, как птица о стекло.

Она чуть улыбнулась, склонив голову — слабый жест, но в нём было больше смысла, чем в тысячах слов. Мир сжался до этой улыбки и руки, которую он до сих пор держал.

— Без тебя... я бы... — начала она, но дыхания уже едва хватало, губы двигались медленно, будто против ветра.

— Не говори глупостей! Без меня ты бы, возможно, жила спокойно, вон, работала бы где-нибудь в библиотеке... хотя нет, в библиотеке в 1938 году тоже небезопасно... — попытался улыбнуться Егор, но улыбка вышла кривой и горькой. Он стискивал её пальцы, чувствуя, как всё вокруг исчезает, уходит в невыносимый свет, и даже память уже не казалась чем-то твёрдым.

Где-то за спиной ревел генератор, стены рассыпались, а он всё ещё цеплялся за этот разговор, за этот крохотный островок жизни посреди разлетающейся вселенной.

Фиолетовый свет ударил прямо в центр комнаты — не вспышкой, а мощным столбом, в котором исчезли даже тени. Воздух вдруг вскипел, налился горячим, плотным звуком, а потом всё вокруг — бетонные глыбы, провода, сорванные листы бумаг, даже тела — вспорхнули вверх, как если бы кто-то одним щелчком отключил гравитацию. Всё летело в невесомости, медленно, неотвратимо, как в дурном сне или на замедленной плёнке, где каждый миг тянется дольше жизни.

— Отлично! Теперь мы ещё и в космосе! — заорал Егор, из последних сил удерживая её руку, обнимая её ладонь так, будто от этого зависел исход всей Вселенной. — Надя, держись, слышишь?!

— Я... не могу... — прошептала она, веки дрожали, дыхание стало таким слабым, что губы только еле шевелились в этом ревущем мареве.

— Можешь! Все женщины в истории России могли! — он кричал, изо всех сил, в отчаянии и гневе, надеясь, что если хоть что-то в мире слушает — оно услышит именно это.

Она попыталась ухватиться второй рукой за его плечо — движение слабое, будто она тянулась через километры, через века. Пальцы дрогнули, так и не найдя опоры, как ломкая веточка в бурю.

— Егор... люблю... — выдохнула она, голос её пронёсся сквозь вой и свист, тёплым шорохом коснувшись его уха, будто последнее признание в другой жизни.

— Не сейчас! Не время! Лучше зацепись за что-нибудь материальное! — выкрикнул он, срываясь, но даже в этом отчаянии пытался пошутить, сделать так, чтобы она не испугалась.

Она улыбнулась — по-настоящему, будто всё остальное неважно, будто сейчас их никто не разлучит. Глаза её уже стекленели, но в этой улыбке был светлеющий упрёк, что он так и не понял самого главного.

— Прости... — сказала она едва слышно, и её рука вдруг стала совсем лёгкой, почти невесомой, как дым.

Пальцы выскользнули из его ладони.

— Нет!!! — заорал он, рванулся следом, пытаясь схватить воздух, но воздух не схватился, не дал никакой опоры, не спас, не удержал.

Надежда ушла вниз — туда, в самый центр фиолетового водоворота. Свет сомкнулся над ней, обволок, проглотил её так, будто её никогда не было — ни здесь, ни в этой комнате, ни в этой вселенной. Осталась только пустая ладонь и гул, невыносимый, как память.

— Вернись! — заорал он, голос срывался, захлёбывался эхом, будто летел по туннелю, в котором никогда не было выхода. — Я же даже не понял, женаты мы были или нет!

Ответа не было. Только оглушающий, вязкий гул, который заполнял уши, рот, легкие, всё, не оставляя места даже для воспоминаний.

Фиолетовая воронка начала тянуть и его — не рывком, а так, как умеет только что-то по-настоящему бюрократическое: неумолимо, методично, без всяких эмоций и права на апелляцию. Это была не сила ветра, не вихрь, а сила, которая действует как налоговая — медленно, но верно, и ты никогда не знаешь, где именно сделал ошибку.

— Прекрасно, — прохрипел Егор, когда почувствовал, как ноги отрываются от пола, а тело летит куда-то вверх, в небо или в чёрную дыру — уже неважно. —