Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он пролетел мимо расколотого генератора, и в этот момент искры сыпались ему на плечи, на голову, обжигали кожу, волосы встали дыбом, как у карикатурного героя. Где-то в глубине сознания мелькнула абсолютно идиотская мысль:

«Если я выживу — я запретил бы всю физику. Особенно советскую».

Падение — или полёт? — длилось целую вечность, в которой всё вокруг становилось расплывчатым, как за мутным стеклом. Звуки растягивались, превращались в сиреневый звон, а потом и звон стал сиреневым светом, и света было больше, чем памяти.

Он кричал — долго, с отчаянием, рвал голос, пока не понял, что звук не выходит. Ирония, достойная НКВД: психиатр, потерявший голос в бездне времени.

А потом — тишина. Глухая, окончательная, как хлопок крышки гроба или выстрел в бетонном коридоре.

И последней мыслью было:

«Главное, чтобы не опять в тридцать девятый».

Часть 7: Разлом горизонта. Глава 37: Выныривание из фиолетовой бездны

Он вывалился из люка, как недоваренный пельмень из кипятка — липкий, дымящийся, воняющий чем-то несъедобным и абсолютно не понимающий, кто его так неудачно сварил и, главное, зачем. Широкий, странный мир снова под ногами, но ни одна кость не верит, что он настоящий.

Падая, Егор зацепился плечом за торчащий кусок арматуры, смачно приложился лбом о край бетона, а потом, вытянувшись на крыше, остался лежать. Может, минуту, а может, и две. Дышал тяжело, с хрипом — как старая гармошка, которую дети пытались раздуть до невозможности, и вот теперь из неё вырывались сип, пар и ругательства на всех известных языках, включая чисто медицинский.

— Прекрасно... просто прекрасно... — прохрипел он, с трудом цепляясь взглядом за небо, которое качалось над головой, будто в насмешку. — Из фиолетовой бездны — на крышу. Эволюция, чёрт побери, работает.

Он кое-как поднялся на локтях — мир поплыл, земля под ним то ли крутилась, то ли дышала, и только кровь, свернувшаяся на виске, оставляла ощущение хоть какой-то реальности. В глазах двоилось, шумело, казалось, что под кожей где-то работает генератор.

В одной руке что-то тяжело пульсировало. Цилиндр. Тот самый — металлический, чуть подрагивающий, горячий, как совесть на утреннем собрании. И такой же, на первый взгляд, бесполезный.

— Так... — сказал Егор, уставившись на цилиндр, который всё ещё светился у него в руке, будто старался прожечь дырку сквозь ладонь и всю эту новую, незнакомую реальность. — Ты, значит, Прототип-7. А я, выходит, Прототип-идиот. Отличная парочка.

Слабый фиолетовый свет лениво скользил по металлу, словно вспоминая, каким он был ещё час назад — опасным, всемогущим, загадочным. Свет прожигал кожу тонкими нитями, и на секунду показалось, что пальцы стали прозрачными, будто под лампой в анатомичке. Цилиндр зашипел, капля крови, скатившаяся с его ладони, тут же вздрогнула на раскалённой поверхности, и воздух заполнился резким запахом — жареной курицы, смешанным с больничной гарью и чем-то ещё, химическим, несоветским.

— Ай! — Егор дёрнул руку, чуть не выронив цилиндр. — Ну конечно. Радиоактивная любовь. Осталось только, чтобы кто-нибудь сказал «держись» — и я окончательно сойду с ума.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги, чувствуя, как крыша под ним чуть покачнулась, словно сама не уверена, выдержит ли ещё одну человеческую судьбу. Снизу, с улицы, доносились приглушённые звуки — шаги, гул, разбавленные голосами, которые эхом отдавались где-то на границе настоящего и абсурда. Тени людей метались по асфальту, причём сами тела оставались как будто неподвижны, заморожены в странной, московской вечности. Тени жили своей, независимой жизнью: одна нервно курила, вторая что-то доказывала, размахивая руками, третья — спорила, кажется, с уличным фонарём, размахивая кулаком вверх.

— Так, спокойно... — пробормотал Егор, сжимая горячий цилиндр, — это не галлюцинации. Это Москва. Просто она теперь с обновлением.

Он подошёл к самому краю крыши, навис, высматривая улицы, которых не узнавал. На горизонте сталинские башни — знакомые, мрачные, строгие — вдруг начинали плавиться, как мармелад в микроволновке: контуры размывались, окна текли вниз, а между ними, словно прорывы из будущего, мигали обломки новых времён — стеклянные небоскрёбы, антенны с огнями, неоновые рекламные вывески «МТС», «Сбербанк», и где-то внизу — что-то родное, странное, «Шаверма-24». Город смешал всё, что знал, и вывалил это в новый коктейль — с фиолетовой подсветкой и привкусом электричества.

— Прекрасно... — сказал он себе под нос, всё ещё не доверяя ощущениям, — я теперь даже во времени путешествую с рекламой. Прогресс, мать его. Вот тебе и переход в новую эпоху: каждый раз, когда думаешь, что уже ничто не удивит, находишь себя на крыше, где Москва слилась в один неоновый салат.

Где-то далеко, за десятками домов и чужих историй, взвыла сирена. Небо мигнуло, фиолетовый свет прошёл по облакам широкой, пульсирующей волной, как сердечный ритм города, который вот-вот остановится — или наоборот, взлетит в такт чьей-то новой мелодии.

— Это я сделал, — вдруг произнёс Егор, даже не громко, почти спокойно, — чудесно. Я, Егор Небесный, психиатр, кандидат наук, разрушил Москву. Без единого клинического случая, зато с феерией.

Он облокотился на вентиляционную будку, надеясь хоть так вернуть себе чувство тяжести, земли, обычной реальности. Металл обжёг ладонь, и в нос ударил резкий запах озона — свежий, едкий, будто электричество решило поселиться здесь навсегда.

В этот момент из люка, с которого он только что выпал в новый мир, донёсся сиплый, натужный хрип. Егор резко обернулся — мышцы сами сжались, готовясь если не к бегству, то к какому-то бессмысленному прыжку.

— Кто там?! — выкрикнул он, хотя голос звучал больше для собственного спокойствия, чем для устрашения.

Из темноты, чуть пошатываясь, вылезла фигура — вся в копоти, лицо серое, лысина на макушке блестит в фиолетовом отсвете так, будто её только что натёрли воском. Глаза бегали, цеплялись за всё подряд: за трубу, за кусок провода, за сам воздух, как если бы только что научились видеть этот новый, обновлённый город.

— Лев?! — голос Егора сорвался на крик, будто он в одно мгновение снова стал мальчишкой, потерявшимся на вокзале.

— Кто же ещё, — выдавил тот, цепляясь за край люка, ногтями царапая по ржавчине, будто хотел не выбраться наружу, а выскрести себе дорогу куда-то ещё. — Помогай, чёрт тебя...

Егор подскочил, ухватился за его рукав, попытался тянуть — и тут же остался с этим рукавом в руках, как с трофеем: клочок чёрной, перепачканной ткани, мокрой от