Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

мы поняли, что не все так просто. В бутылках мерцают тусклые огонечки, и Аглая подслушала разговор двух торговцев, из которого следовало, что в этих сосудах… сны. Из трубки без провода бубнит чей-то человеческий голос, повторяет одну и ту же фразу по кругу. Не особенно хочу знать, какую. У головы куклы, кода мы мимо нее проходили, открылись глаза. Кажется, были они совсем не из пластика.

И так далее. Оловянные солдатики на прилавках — ковыляли, в песочных часах сам собою пересыпался песок, из курительной трубки струилась тонкая струйка дыма. Пальцы беспарной перчатки медленно шевелились, в треснувших линзах старых очков виднелось что-то там, а внутри ржавой птичьей клетки совершенно точно кто-то сидел, но не канарейка.

Я после игры в шашки с Лодочником особо не удивлялся — понятно было, что в вещицах кусочки воспоминаний, а может, и сами они — чьи-то воспоминания. Карлос лишь один раз выказал яркую эмоцию (при виде солдатиков), а все остальное время умело удерживал мину презрения к окружающим и ленивой готовности дать любому в табло.

А вот Аглая оказалась Изгноем потрясена. Ошарашена! Болотные безделушки, безусловно, имели свой шарм — как и все это странное место, — и он на эльфийку влиял сильней, чем на нас.

Та шла по улицам Слободы с огромными глазищами: то ужасалась, то восторгалась. «Купить», впрочем ничего не пыталась. Один раз сунулась к прилавку — поглядеть на какую-то подвеску, так продавец, не дожидаясь вопроса о цене, поднял мутное зеркальце в винтажной оправе, показал Аглае и прошелестел: «Мена?» Не знаю, что девушка там увидела, но отшатнулась и больше к торговцам не лезла.

Вообще, в Слободе было тихо. Намного тише, чем на любом человеческом рынке! Словно под водой. Йар-хасут не орали, не мельтешили — хотя на иных перекрестках и площадях явно кипели и торг, и азартные игры. Чинно, с уважением к товару передавали хлам из рук в руки — и обратно; делали на столбах и корягах непонятные зарубки и пометки — и стирали их, пожимая руки. Иные торговцы сидели рядом со своими лотками и ящиками неподвижно, как ящерицы — и только когда кто-то приближался и вставал перед ними, разлепляли веки.

А сам городок этих карликов оказался многомерным! Сложно было сказать, где он конкретно находится, и где находишься ты, потому что сомнительного вида хибары — дома и лавки — окружали нас со всех сторон. Тут вроде как имелись холмы — потому что лесенки из утопленных в землю бревнышек вели то вверх, то вниз. И узкие улицы петляли по склонам этих холмов. Но открытого места, чтобы увидеть хотя бы кусок панорамы города, мы ни разу не встретили. Зато Слобода продолжалась в вышину: повсюду вколочены были кривые столбы, торчали шесты — а между ними тянулись подвесные мостки, которые составляли еще несколько ярусов этого… йар-хасутника. Ну и да, коряги на перекрестках. Коряги и стоптанные ботинки.

Попетляв по улочкам Слободы полчаса, мы устроили военный совет и решили, что без помощи местных точно не обойдемся. А значит, нужно было решить, что им отдавать.

— Браслеты бы приняли, — хмыкаю я, разглядывая себя и товарищей. — Вот было бы славно. Съела бы жаба гадюку.

Увы, как я выяснил еще у Сопли, казенные вещи карликов не интересовали, а скорее отпугивали. Ну если только с ними не было связано какой-то личной истории. А опричные арестантские браслеты Вышним и даже Срединным йар-хасут было не под силу снять — если только вместе с рукой. Такая вот магия казенщины, даже посреди Изгноя! Как говорил командир государевых людей в фильме про графа Калиостро — «достанем и из грядущего».

— У меня ремень есть хороший, опричный, — предлагает Карлос. — Мне его один вертухай продал… за парочку амулетов. Сгодится?

Качаю головой.

— Нужна эмоция. Яркое воспоминание, связанное с вещью.

— Тогда так, — Карлос рывком выдирает из левого ботинка шнурок и направляется к карлику в линялой рубашке в клетку, сидящему под ближайшей корягой. Рубашка йар-хасут велика, и одну ручонку он, как положено, продел в рукав, а вторую — попросту в дырку.

Вообще, глядя на некоторых жителей Изгноя, кажется, что они не очень хорошо представляют себе, как носить человеческую одежду. Ну или им все равно.

Карлос болтает шнурком перед карликом.

— Отдам, если ты расскажешь, как выбраться из Изгноя на Твердь, кто может открыть портал, как нам этого йар-хасут найти.

Карлик дергает за шнурок.

— Плохая мена, — шелестит он. — Вон за то — согласен.

Указывает тощим пальцем на эльфийку. Точнее — на ухо Аглаи, в котором висит сережка. Та самая… из цветных птичьих перьев.

Аглая, пожав плечами, поднимает руку.

— Но-но! — торопливо вмешиваюсь. — Погоди.

Я-то вижу: от сережки цветные тонкие нити вьются вглубь… И с ними внутри Аглаи связано очень много чего: и тяжелых, темных частичек, и светлых, легких. Понять нетрудно: вещица — напоминание о той ситуации с похищением и освобождением. Отдавать это воспоминание целиком — слишком много йар-хасут захотел. Столько не будет дадено!

— Получаешь сережку и память, которая к ней прилагается — рассказываешь подробно и без утайки, как ваша Слобода устроена и куда сейчас нам идти, чтобы к себе домой, наверх, к корпусу «Буки» вернуться. Самой простой и легкой для нас дорогой! Уговор? — уточняю я.

Карлик кивает:

— Сначала серьгу, потом совет дам! Мена!

Аглая вынимает сережку, а я делаю вот что: точечными манипуляциями открепляю от дешевенького украшения все нити, кроме одной: самой тонкой, короткой и склизкой. Остается этакий черный завиток, как волос в ванне. Не знаю, что это, но явно конкретный и неприятный аспект этого воспоминания. Может, испуг, когда Аглая в гробу очнулась. Может быть, отвращение: я же помню, какой у Батона на роже слизень лежал, когда мы Антоху из ящика доставали. Вот что-то этакое.

В общем, сережку мы ей новую купим! Память о похищении — шалишь, брат, ее нельзя отдавать. Из этого опыта, может, в Аглае новая личность родилась! Ну а вот конкретная микротравма… Ее, пожалуй, не жалко. Не только йар-хасут умеют хитрить.

Беру из пальцев эльфийки и вкладываю вещицу в ладонь йар-хасут:

— Получай!

Карлик сжимает кулак, а потом открывает рот — в изумлении.

— Обман! Надувательство!

— Неужели? — говорю я. — Сережка и память, которая к ней прилагается, все четко. С тебя — указание, где нам искать выход!

— Обмишулили! — верещит