Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Я щёлкнул по моей банке с пивом.

— И теперь — самое интересное. Фонду в Нью-Йорке абсолютно всё равно, хороший у нас Сбербанк или плохой. Он про наш Сбербанк вообще ничего не думает. У него горит дыра в балансе, ему надо закрыть её к вечеру, и он выкидывает на рынок всё подряд по любой цене. Наши акции падают не потому, что у нас что-то сломалось. Они падают потому, что у кого-то в другом полушарии сломалось своё.

— И тогда цена перестаёт что-либо значить, — медленно сказал Андрей.

— Она значит только одно: сколько денег нужно продавцу прямо сейчас.

Я откинулся в кресле.

— Дальше — второй шаг, и он ещё проще. Я беру любую такую компанию и задаю один вопрос. Не «сколько она будет стоить через год» — этого никто не знает. А вот такой: если завтра эту контору просто разобрать на части и распродать — здания, землю, провода, вагоны, станки, плюс деньги, которые лежат у неё в кассе, — сколько мы выручим?

— Ликвидационная стоимость.

— Да. Только я предпочитаю думать проще: сколько стоит железо.

Я взял солонку в руку.

— И вот в такие месяцы, как сейчас, случается вещь, которой в нормальной жизни не бывает никогда. Компания целиком, вся, со всеми её сетями по стране, начинает стоить на бирже дешевле, чем это железо. Дешевле, чем её собственные здания. Иногда дешевле, чем деньги, которые лежат у неё на счетах.

Андрей молчал.

— Это как купить квартиру дешевле, чем стоит мебель, которая в ней стоит, — сказал я. — Причём мебель остаётся тебе.

— Но рынок ведь не идиот, — осторожно возразил он. — Если он оценивает так, значит, он закладывает, что этой компании завтра не будет вообще.

— Именно это он и закладывает. Рынок в панике оценивает всё так, будто завтра конец света: банки исчезнут, электричество кончится, государства растворятся.

Я поставил банку обратно.

— И вот тут я задаю себе третий вопрос. Последний. Может ли эта конкретная штука исчезнуть?

— В смысле?

— В прямом. Есть бизнесы, которые государство отпустит без единой слезинки. Сеть кофеен. Турагентство. Автосалон. Разорился — ну и бог с ним, завтра откроется новый. А есть вещи, которые государство не может дать уронить физически. Электричество. Железные дороги. Трубу. Банк, в котором лежат пенсии половины страны. Это не бизнес, это органы. Их не вырезают — потому что вместе с ними умирает всё остальное.

Я посмотрел на него.

— И когда такому «органу» становится плохо, происходит ровно одно и то же, в любой стране и в любом веке. Государство печатает деньги и заливает его. Не потому, что любит акционеров, — ему на акционеров плевать. Потому что иначе встанет вся страна.

— То есть вы покупаете не рост, — сказал Андрей.

— Я покупаю то, что не дадут умереть. И покупаю в тот единственный момент, когда его продают по цене металлолома, потому что у продавца сгорел дом на другом конце света.

Он смотрел на стол, где стояли солонка и перечница, и я почти видел, как у него в голове собирается конструкция.

— Только не думай, что это бесплатно, — добавил я. — Тут есть одна вещь, на которой обычно и ломаются умные.

— Какая?

— Ты можешь быть прав по существу и всё равно разориться. Цена может падать ещё год после того, как ты купил. Ещё вдвое. Рынок способен оставаться дурным дольше, чем ты способен оставаться платёжеспособным.

Я поднял палец.

— Поэтому железное правило: только свои деньги. Ни копейки заёмных. И только те деньги, которые тебе не понадобятся три года ни при каких обстоятельствах. Как только ты купил на занятое — ты перестал быть покупателем на распродаже и сам стал тем мужиком, который завтра к вечеру продаёт машину за десять.

Андрей поднял на меня глаза.

— То есть вы используете биржу вообще не так, как нас учили. Не чтобы вложиться в рост, а чтобы дёшево забрать реальные вещи у тех, кого прижали к стене.

— Вот именно, — сказал я. — Запомни этот вектор. Не покупай будущее. Покупай настоящее, когда его отдают за бесценок, и жди, пока паника кончится.

— А как понять, что она кончилась? Как поймать дно?

— Никак. — Я усмехнулся. — Дно ты увидишь только за спиной, когда оно уже далеко позади. Поэтому не старайся угадать день. Считай железо, считай, кого не дадут уронить, и покупай частями.

Я допил свое пиво.

Ты можешь дать примеры он задумчиво посмотрел на меня

— Тебе назвать направления или конкретные вывески?

Андрей помедлил.

— А есть разница?

— Огромная. Вывеску ты запомнишь и через год купишь не то и не тогда. А направление ты поймёшь — и дальше найдешь вывеску сам.

Я нахмурился, подбирая слова так, чтобы обойтись без бухгалтерии.

— Правило одно, и оно короткое. Взлетит то, что рухнуло от паники, но под чем государство уже подставило плечо. Не «хорошее». Не «перспективное». А то, под чем стоит подпорка.

Я поднял три пальца.

— Первое. Их собственные американские гиганты. Самые крупные банки и платёжные системы — те, через которые проходят деньги всей страны.

— Но они же и рухнули сильнее всех, — заметил Андрей.

— Именно поэтому. Смотри, что там произошло на самом деле. Государство пришло и своими деньгами закрыло их дыры. Фактически оно расписалось за их долги. С этого момента такая контора уже не может умереть — ей просто не дадут, потому что вместе с ней ляжет полстраны.

Я пожал плечами.

— А цена у неё сейчас как у покойника. Инвесторы бегут, потому что помнят, как страшно было осенью. Но страх — вещь недолгая. Как только он выветрится, на его место придёт обыкновенная жадность, и люди сообразят, что покупают компанию, за которую поручилось правительство. И вот тогда её понесёт вверх.

— То есть вы покупаете государственную гарантию, а не бизнес.

— Я покупаю то, чему не дадут упасть. Разница есть, но небольшая.

Я загнул второй палец.

— Второе. Это тебе ответ почему мы в ломбардах. Я тебе уже рассказывал Золото. Живой металл, а не бумажки, и всё, что к нему намертво привязано, — ломбарды, залоговые конторы, платежная инфраструктура.