Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Где именно болит? — он спросил это сквозь зубы, стараясь контролировать голос.

— ВЕЗДЕ! ВСЁ БОЛИТ! Я ЧУВСТВУЮ, КАК ОНО РВЁТСЯ ВНУТРИ!

Он положил руки на её живот. Мягкий. Слишком мягкий. Никакого напряжения, никакой ригидности. При настоящем разрыве — перитоните, перфорации — живот был бы твёрдый, как доска.

Это не разрыв. Это даже не острый живот. Это газы. Обычные, банальные, метеоризм.

«Я спасал людей под обстрелом», — ярость пульсировала в висках. — «Я оперировал при свете фонарика, когда вокруг падали снаряды. Я зашивал кишки, пока санитары держали над нами брезент. А теперь я стою здесь и щупаю жирные животы, слушая истерики о „разрыве“, которого нет».

— Где болит? — он ткнул пальцем в её живот. Сильнее, чем нужно.

— А-А-А! БОЛЬНО! ВЫ МЕНЯ УБИВАЕТЕ!

— Я вас даже не трогаю толком.

— УБИВАЕТ! МАНЬЯК! ПОЗОВИТЕ ДРУГОГО ЛЕКАРЯ!

Глеб сжал кулаки. Очень сильно сжал — так, что ногти впились в ладони.

«Не ори. Не ори на неё. Она пациентка. Больная. Даже если больная только на голову».

Но ярость никуда не делась. Она клокотала внутри, как лава в вулкане, ища выход.

* * *

Парню было не больше двадцати.

Он лежал на кушетке, скрючившись в позе эмбриона, и его трясло. Крупная дрожь проходила по всему телу — от макушки до пяток. Глаза — стеклянные, пустые, с расширенными зрачками — смотрели в никуда.

Ломка. Елена видела такое раньше, в учебниках. Но учебники не передавали запах — кислый, едкий запах пота и страха. Не передавали звуки — тихое скуление, которое вырывалось из его горла, как у раненого зверька.

«Бедный мальчик», — её сердце сжалось. — «Ему так больно. Так страшно. Он же чей-то сын. Может, его мама сейчас сидит дома и не знает, где он. Может, плачет по ночам».

Она подошла ближе. Протянула руку. Искра привычно и легко потекла по пальцам — тёплая, целительная. Она могла снять боль. Хотя бы немного. Хотя бы на время.

— Тише, — её голос был мягким, как колыбельная. — Тише, маленький. Я помогу. Сейчас будет легче…

Парень поднял голову.

Одно мгновение — и Елена увидела его глаза. Не пустые. Не стеклянные. Полные ненависти. Чистой, концентрированной ненависти.

Он плюнул ей в лицо.

Слюна — тёплая, вязкая — потекла по её щеке, по подбородку.

— Пошла на хер, сука! — его голос был хриплым, сорванным. — Дай кайф! Мне нужен кайф! Не трогай меня своими погаными руками!

Елена замерла.

Она стояла, чувствуя, как слюна стекает на халат, и не могла пошевелиться. Её доброта разбилась о стену агрессии, как волна о скалу.

«Как лечить того, кто хочет тебя убить?» — мысль была острой, болезненной. — «Как помогать тому, кто плюёт тебе в лицо?»

Она не знала ответа.

* * *

— Следующий!

Бабушка номер семь — или восемь? Захар Сидорович Коровин уже сбился со счёта — вплыла в кабинет. Маленькая, сухонькая, с клюкой и платком на голове. Типичная пациентка провинциальной поликлиники.

— Садитесь, бабуль. Что беспокоит?

— Ох, сынок, всё болит! Спина болит, ноги болят, голова болит, сердце колет…

Захар, «сынок» которому уже давно было за шестьдесят, смотрел на неё — не слушал, именно смотрел. Глаза. Кожа. Дыхание. Поза.

«Глаза желтоватые — печень шалит. Дышит тяжело, с присвистом — сердечная недостаточность, скорее всего. Руки отёкшие — почки не справляются. Вон, левая нога толще правой — тромбоз? Нет, скорее лимфостаз».

— Бабуль, — он перебил её причитания. — Водку пьёшь?

— Что⁈ — она оскорбилась. — Да как ты смеешь! Я порядочная женщина!

— Значит, пьёшь. Сколько? Стакан в день? Два?

— Ну… — она замялась. — Для здоровья же… Народное средство…

— Понятно. Печень посадила. Бросай пить, принимай гепатопротекторы. И к кардиологу сходи, сердце у тебя — не фонтан.

— А рецепт⁈

— Какой рецепт? Брось пить, говорю. Это и есть рецепт.

— А бумажка⁈ Мне бумажка нужна!

Захар вздохнул.

«Это раньше было просто — чиркнул рецепт от руки и делом-то. А сейчас. все эти компьютеры. Молодёжь… разбираются в них, пишут, протоколы заполняют. А толку? Я за пять минут на листке напишу. И вижу то, что они часами выковыривают из анализов. Интуиция. Опыт. Школа жизни».

Он не стал ничего заполнять. Просто написал рецепт от руки и показал бабушке на дверь. Он же неофициально в этой больнице. Этого должно быть достаточно.

— Следующий!

За дверью уже скопилась очередь. Бабушки, дедушки, мужики с похмелья, женщины с детьми на руках. Конвейер. Бесконечный, неостановимый конвейер человеческих болячек.

Захар Сидорович работал быстро. По-своему. Без компьютеров, без формальностей. Просто смотрел, слушал, нюхал — и говорил, что делать.

«Тебе, милая, отвар брусники. А тебе — к хирургу, грыжа у тебя. А ты, мужик, бросай жрать жирное, печень уже в труху».

Он был в своей стихии. Но краем сознания понимал: то, что он делает — это не медицина двадцать первого века. Это земство. Фельдшерский пункт времён царя Гороха.

За такое в современной клинике засудят. Лишат лицензии. Посадят, может быть.

Но сейчас, здесь, в этом хаосе — это работало.

* * *

Бабушка была тихая.

Это первое, что отметил Семён. Все остальные пациенты — кричали, жаловались, требовали внимания. А эта просто сидела на кушетке, согнувшись, и молчала.

— На что жалуетесь? — он старался, чтобы голос звучал уверенно. Профессионально.

— Спину прострелило, сынок, — её голос был слабым, почти шёпотом. — Вчера полы во всей квартире перемыла, а сегодня — разогнуться не могу.

«Остеохондроз?» — первая мысль была автоматической. — «Радикулит? Люмбаго? Банальная мышечная боль от физической нагрузки?»

Но что-то было не так.

Семён смотрел на неё и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Интуиция? Паранойя? Уроки Ильи, которые въелись в подкорку?

«Илья учил искать подвох. Всегда искать подвох. Что я упускаю?»

Бабушка была бледной. Очень бледной — восковой, как свеча. И она держалась не за поясницу. Рука лежала на животе. На левом боку.

— Где именно болит? — он спросил осторожно.

— Да вот тут, сынок… — она показала на поясницу. — Стреляет…

«Она врёт. Или не понимает. Боль иррадиирует — отдаёт в спину, но источник не там».

Семён взял тонометр. Измерил давление на правой руке. 110 на 70. Низковато для пожилой женщины, но в пределах нормы.

Потом — на левой руке.

90 на 60.

Разница в