Стать хищной птицей - Кира Брайан

Борис Рыжий. Еще вполне сопливым мальчиком

Все детство мать твердила мне: не высовывайся. Не кричи, не бегай, не привлекай внимания, ведь только так возможно прожить достойную жизнь. Достойная жизнь в ее понимании – это проработать на заводе отведенные годы, потом, приходя домой, слушать шипящее радио, потому что на телевизор денег не хватит. Есть вареную картошку на протяжении нескольких месяцев и, может, иногда баловать себя свиными легкими, ведь лучшего аналога мяса попросту не купить. По вечерам сиди дома и пиши сочинение о том, как провел лето. А лето я провел точно так же, сидя дома. На улице опасно, там бандиты. Они тебя побьют, ты ведь слабенький совсем. Было огромной радостью встретиться днем во дворе с друзьями. Но, Пашка, не смей уходить далеко, будь всегда в поле зрения. Будь добрым, скромным и обязательно улыбайся, ведь от улыбки станет всем светлей. И пусть ты сам сидишь в темном углу. Но ведь нужно быть благодарным за то, что имеешь, и ни в коем случае не посягать на большее. Из-за ее слепого страха я и сам начал бояться. Боялся за всех. Задержалась она на работе, значит, убили за гаражами. Плачет вечером, значит, снова не выдали зарплату. А если вдруг в дверь кто-то стучит, то это непременно бандиты пришли, чтобы деньги последние отобрать и мать прирезать.

Ночью, когда желудок сводило от голода, я прижимался к ней горячей щекой. Все равно знал, что ей хуже, ведь последний стакан молока она мне отдала. Иногда даже водой разбавляла, чтобы побольше было. Я даже не знал до поры до времени, что молоко на вкус не такое водянистое. Чтобы утешить ее хоть немного, я обещал, что разбогатею и она больше никогда не будет работать на двух работах. Смеялась надо мной, но делала вид, что верила. Часто смеялась. Говорил, что лучше всех в классе или что выменял готовое домашнее задание на десять копеек. А она все смеялась и просила не выдумывать. Даже когда я ей под нос принес эти жалкие копейки, она решила, что я украл. За руку потащила, чтобы вернул. Нечестные деньги добра не принесут. Стыд и срам быть разбойником. Позор всему роду быть хулиганом. Быть бандитом – позор! А жить в нищете, насыщаясь водичкой из-под вареной картошки, – благодать.

Твердила мне изо дня в день, что я хороший мальчик. Такой послушный и порядочный, такой тихий и спокойный, что нарадоваться не может. Знала бы она, как было тошно. Начал собирать недокуренные бычки и продавать их старшеклассникам по две копейки. Если повезет, можно было отрыть целые сигареты. Их толкал по пять копеек. Как-то стащил у мамы пачку «Примы» и продал ее за пятнадцать копеек, что было на целую копейку дороже обычного. Но это так, надбавка за доступность. Матери про деньги не говорил, иначе опять расстроилась бы. Стал просто покупать незаметно продукты. Берет она, скажем, яйца поштучно. Купит пять штук, чтобы на неделю хватило. А я еще штуки две в пакет кладу, якобы ошиблись в магазине. Таких ошибок стало больше. Поначалу она расстраивалась, что кого-то обманула, а потом начала верить, что удача теперь на нашей стороне.

Учиться я не пошел, надо было продолжать работать. Деньги не щепки, на полу не подымешь. Тогда уже мало-помалу связи появились, да друзья начали посерьезнее делами заниматься. Бычки уже не пособираешь, когда усы выросли, да и потребности выше. Тогда-то мне мать и сообщила, что отец мой объявился. Видно, не хотела портить нашу «идиллию» тем, что батька мой – бандит. Но, видимо, совесть совсем ее грызть начала. Хотела убедиться, что я хороший мальчик и дам ему от ворот поворот. Честно признаться, я этого и хотел. Хотел плюнуть в его рожу, ибо нечего было нас одних оставлять, крошки с пола подбирать, пока сам сало уминал. Приехал он ко мне, когда матери дома не было. С шоколадом да с колбасой. Я тогда посмотрел на него, и челюсть чуть не свело от злости. Широкоплечий, мордастый, в пиджаке. И хватило ему совести заявляться в нашу коммуналку, когда сам себе дом уже отстраивал на местной Рублевке.

– Добрый вечер, Павел. – Он крепко пожал мою руку.

– Добрый.

На кухне сидели молча. Мне нечего было ему сказать. Он ничего не говорил. Справедливости ради, мы с ним были похожи: волосы цвета соломы, острый нос, словно клюв, и ямочки на щеках. Только вот он выглядел статным орлом, что уже состоялся в жизни и готов был бросить мне подачку. А я был похож на желторотого цыпленка, что хорохорился, изображая большую птицу. Мама всегда говорила, что я должен быть покладистым и скромным. Именно поэтому я сидел дальше. Мог бы, конечно, сделать вид, что я птица его полета, да только он человек неглупый и сразу поймет, что я его на понт беру.

– Кем быть хочешь, Павел? – Он сложил руки в замок. – На кого поступать собираешься?

– Никем. – Я пожал плечами и подпер щеку рукой. – Денег нет у нас на образование. А экзамены я вряд ли сдам.

– На днях я должок один стрясу, так что деньги будут, не ссы. – Гуров махнул рукой. – Ты, главное, выбирай. Остальное – не твоя забота.

– Не моя забота?! – Я даже подскочил от такой наглости. – А жрать ты что прикажешь? Пыль с пола подбирать и на ужин жарить? Или, может, оценками из зачетки завтракать? На одну зарплату не протянуть, мы с матерью пашем как проклятые.

Гуров усмехнулся, прикрыл рот рукой и долго изучающе меня осматривал, будто экспонат на выставке. Я и сам не заметил, как тогда подскочил с места, стукнул рукой по столу так, что кружка с чаем свалилась на пол. Думал, он сейчас развернется и уйдет от моей грубости. Ну и пусть бы уходил. Мне особо не приперлось, что он там про меня подумает. Его же не парило, какого мнения я о нем был. Он-то наверняка уверен, что я сейчас к нему в ноги рухну и буду лоб разбивать, мол, батька, как же я скучал.

– А знаешь, я могу предложить тебе работенку. – Он стучал пальцами по крышке стола. – Есть у меня в бригаде один селезень. Мальчишка мальчишкой, что с него взять. Думал его своим заместителем сделать, а теперь передо мной моя плоть и кровь сидит, так почему я должен кого-то со стороны брать. Если быстро учиться будешь, то далеко пойдешь.

– С вами работать?

– Да. – Гуров