Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

поверхности Матки, те самые, набравшие давление для кислотного выдоха, сдулись, обмякли, повисли пустыми складками кожи. Визг перешёл в хрип, хрип в бульканье, бульканье в тишину.

Жилы погасли. Все разом, как гирлянда, из которой выдернули вилку. Пещера погрузилась в темноту на долгую, оглушительную секунду, а потом визор Евы переключился на ночной режим, заливая мир зернистым зелёным светом.

Гибриды падали.

Мелкие безглазые твари, секунду назад метавшиеся по пещере с яростью голодных крыс, замирали на бегу и валились на бок. Одна за другой, волной, от ближних к дальним. Лапы подгибались, пасти захлопывались, тела обмякали и шлёпались в слизь, разбрызгивая мутную жижу.

Связь разрушилась. Матка управляла ими через слизь, через жилы, через пульс своего сердца. Сердца больше не было.

Слизь на полу потеряла упругость. Плотная, пружинящая масса, по которой мы ходили как по языку, расслоилась, потекла, превращаясь в обычную грязную лужу с запахом тухлой рыбы и горелой пластмассы. Жилы на стенах сморщились, почернели, начали отваливаться от камня кусками, шлёпаясь вниз мокрыми тяжёлыми ошмётками.

Тишина заполнила пещеру. Только капли конденсата падали с потолка на камень, и каждая капля звучала как удар колокола.

Я лежал на спине, глядя в потолок пещеры, и дышал. Фильтры «Генезиса» хрипели на последнем ресурсе, пропуская запах, от которого хотелось вывернуть лёгкие наизнанку.

Бок болел. Нога болела. Броня «Трактора» выглядела так, будто её жевали, переваривали и выплюнули обратно. Прожжённые дыры на наплечнике, оплавленные края нагрудника, борозды от щупалец на бедренных пластинах тоже не обещали ничего хорошего.

[ПРОТИВНИК НЕЙТРАЛИЗОВАН]

[КРИТИЧЕСКАЯ ЦЕЛЬ: МАТКА УЛЬЯ — УНИЧТОЖЕНА]

[ДОСТИЖЕНИЕ РАЗБЛОКИРОВАНО: «СЕРДЦЕ ТЬМЫ»]

[НАГРАДА: +200 К РЕПУТАЦИИ (СКРЫТО)]

[СТАТУС УГРОЗЫ: МИНИМАЛЬНЫЙ]

Праздничная мишура. Фейерверки на пепелище.

— Ева? — мысленно спросил я. — Мы живы?

— Технически, — ответила она тем тоном врача, который сообщает, что операция прошла успешно, но лучше пока не вставать. — Целостность брони двадцать три процента. Правый наплечник утрачен. Кислотные повреждения синтокожи на сорока процентах поверхности. Правое колено работает с ограничениями, сервопривод повреждён. Боекомплект ШАКа ноль. Инжектор «Саламандра» израсходован. Хочешь хорошие новости?

— Удиви.

— Ты жив. По моим расчётам, вероятность этого составляла около одиннадцати процентов.

— Обожаю твои расчёты.

Я поднялся. Медленно, в три приёма, опираясь на ШАК как на костыль. Правое колено отзывалось тупой скрежещущей болью при каждом сгибании, сервопривод похрустывал, но держал. Пока держал.

Фид сидел на коленях среди мёртвых гибридов, уронив автомат на бёдра. Руки тряслись. Мелкой, частой дрожью, которую боец не мог и не пытался контролировать. Откат адреналина накрывал его волной, и лицо, залитое зелёным светом ночного визора, было бледным, с тёмными провалами глаз. Он смотрел на тело гибрида у своих ног и не видел его. Смотрел сквозь, куда-то в точку, которая находилась не в этой пещере.

Кира стояла у ковша, привалившись спиной к ржавому металлу. Винтовка опущена, но палец рядом со скобой. Всегда рядом. Лицо спокойное, только желваки перекатывались под кожей, выдавая напряжение, которое она не позволяла себе показать ничем другим.

Док копался в медкомплекте. Сосредоточенно, по-деловому, как копается хирург в инструментах между операциями. На его броне дымились проплешины кислотных ожогов, левая перчатка оплавилась до третьего слоя, но руки работали ровно, без дрожи.

— Шеф, — голос Дока. Ровный, деловой. — Фиду нужен стабилизатор. Мышечный спазм от перегрузки сервоприводов. И у тебя колено пострадало.

— Колено подождёт. Займись Фидом, — велел я.

Шуршание. Хлюпанье. Маленькие осторожные лапы по мёртвой слизи.

Шнурок выбрался из-за нагромождения камней, где он умудрился спрятаться в начале боя. Бандана-респиратор сбилась набок, свисая с левого уха, как берет с башни танка.

Маленький троодон остановился посреди пещеры, посмотрел на мёртвых гибридов, на оплывающие стены, на тушу Матки, от которой шёл жар и густой бурый дым. Потом брезгливо поднял переднюю лапу, стряхнул с когтей комок дохлой слизи, и выражение его морды было настолько красноречивым, что перевод не требовался.

Нашёл к чему прицепиться. Привереда хренов.

Я подошёл к туше. Панцирь в месте попадания «Саламандры» разошёлся, выгорев дырой размером с автомобильное колесо. Края оплавлены, стальные пластины скручены жаром, обугленная плоть спеклась в чёрную стекловидную корку. Внутри, в глубине прожжённого канала, тускло мерцало красным.

— Ева, что я вижу?

Пауза. Сканирование.

— Кристаллизованное ядро. Центральный ганглий Матки, спёкшийся при термическом поражении в минерализованный конгломерат. Масса приблизительно полтора килограмма. Биосигнатура уникальная. По предварительной оценке… — Ева запнулась.

— Сколько?

Ещё пауза. Длиннее.

— Я не могу дать точную цифру. На чёрном рынке аналогов нет. Если экстраполировать цены на редкие биоматериалы фауны Терра-Прайм, ядро такого класса… шеф, речь идёт о шестизначных числах. В кредитах.

Шестизначные числа. За булыжник из внутренностей дохлой твари. Терра-Прайм была щедра к тем, кто переживал её щедрость.

Я сунул руку в прожжённый канал. Жар обжигал пальцы даже через перчатку, оплавленная плоть хрустела под хватом «Трактора», и запах горелого белка забивал фильтры. Пальцы нащупали что-то твёрдое, гладкое, горячее, пульсирующее слабым остаточным теплом.

Я обхватил его, потянул. Плоть не хотела отдавать, цеплялась обугленными волокнами, как корни цепляются за землю. Гидравлика хрустнула, я рванул сильнее, и ядро вышло с мокрым чмоканьем, как зуб из десны.

Камень размером с два кулака. Тёмно-красный, почти чёрный, с прожилками, в которых угасал багровый свет. Тяжёлый, граммов восемьсот-девятьсот. Тёплый. И пульсирующий, медленно, затухающе, как сердце, которое ещё не поняло, что умерло.

Я убрал его в защитный контейнер подсумка, тот самый, в котором нёс ампулы со стимуляторами. Ампулы перекочевали в карман разгрузки, а ядро легло на их место, плотно, как снаряд в гильзу. Клапан контейнера щёлкнул, герметизируясь.

— Кучер, — Кира подошла, кивнув на потолок. — Наверх не пройдём. Лестница в шахту заварена.

Я знал. Термитный протокол, о котором говорил Гризли, скорее всего, уже сплавил верхние пролёты в единый стальной монолит. Лезть обратно через этажи, кишащие коконами, даже мёртвыми, с пустым ШАКом и разбитой бронёй, звучало как план для самоубийц.

Я активировал «Дефектоскопию». Пещера обесцветилась, контурные линии легли на стены, камень стал прозрачным. Взгляд пошёл по периметру, считывая структуру породы, как рентген считывает перелом.

За тушей Матки, в углублении скальной стены, наполовину скрытом оплывшей биомассой, проступил контур. Прямоугольник. Ровные линии, прямые углы, металлическая рама в каменной кладке.

Дверь.

Я обошёл тушу, переступая через мёртвые жилы и кучи слизи, которая уже начинала вонять по-настоящему, той особой вонью разложения, от которой не спасает ни один фильтр. За тушей, в нише, куда не доставал свет ночного визора, пока я не подошёл вплотную, стояла гермодверь. Старая, армейская, из тех, что ставили на объектах гражданской обороны в первые десятилетия освоения. Толстый стальной лист,