Ищущий свет - Е. Юань

Всё это время он титаническим усилием воли усмирял клокочущее в собственном нутре, въевшееся в кровь безумие.

Положа руку на сердце, по какой бы паранормальной стезе ни шагал Потусторонний, чем выше он карабкался по лестнице Последовательностей, тем сильнее в нем прорастали семена сумасшествия и бесчеловечности. Рано или поздно эта скверна наглухо перечеркивала людское естество, и дабы не сорваться в бездну, магу кровь из носу требовались внешние якоря, помогающие удержать хрупкий баланс.

Как правило, на четвертой и третьей ступенях этот рок еще не бил в полную силу. А вот стоило вознестись до ангельского эшелона, как даже при наличии надежных якорей небожителя нет-нет да и накрывали приступы глухой, свинцовой депрессии, беспросветного мрака и гротескных мутаций. Им оставалось лишь стиснуть зубы, в одиночку барахтаясь в этой пытке и дожидаясь спасительной передышки.

Представьте себе божество, дышащее первозданным величием и святостью. В обычные дни оно кажется безупречным: благосклонно внемлет мольбам, охотно поддерживает светскую беседу и даже не прочь отпустить пару шуток. Но в эти роковые, сокрытые от чужих глаз часы оно покорно забивается в самую глухую, непроглядную тень, сдирает с себя человеческую плоть и обнажает подлинное, инфернальное нутро, демонстрируя весь леденящий спектр сумасшествия.

Что же до Нима, то, денно и нощно питаясь плотью и кровью хтонических бестий, он скопил в себе такую убойную дозу токсинов, порчи и безумия, что начал хлебать эту ангельскую агонию уже на четвертой Последовательности.

Разумеется, подобная участь неминуемо ждала и тех святых третьего-четвертого рангов, что напрочь игнорировали метод «отыгрыша», выезжая исключительно на голом везении да выслуге лет.

Взяв эмоции в узду и выровняв дыхание, Великий Жрец круто развернулся и покинул комнату. Юркнув в иллюзорные врата, он в мгновение ока соткался прямо на помосте в самом сердце площади.

Гул голосов оборвался, словно по щелчку. Горожане синхронно устремили на старца взоры, в которых плескался густой, свинцовый коктейль из тревоги и недоумения.

Ним обвел многотысячную толпу тяжелым взглядом и с обезоруживающей прямотой рубанул:

— Охотничье звено под началом Адара столкнулось с чужаком.

С чужаком! Глаза обитателей Лунного Города судорожно расширились. Казалось, прямо в центр толпы с ревом ударила ослепительная молния, вдребезги разнеся их картину мира.

За минувшие две тысячи лет в их края впервые ступил кто-то извне! И речь, вне всяких сомнений, шла не о кровожадной, безмозглой бестии, а о наделенном искрой разума, нормальном человеке.

Старец беззвучно, с шумом втянул воздух и продолжил:

— Он величает себя миссионером, несущим свет своего божества. И именно он своей властью заставил ту самую серо-белую мглу расступиться. Он выжег дотла всю скверну и яды, что копились в телах Адара и его товарищей, играючи исцелив их от мутаций.

С этими словами Великий Жрец коротко кивнул в сторону. Надежно укрытые в густой тени Адар и Син немедля шагнули на свет факелов, встав бок о бок с предводителем. Всем своим пышущим здоровьем видом они служили железобетонным доказательством его слов.

— С-с-с…

— Матерь божья!

— Неужто это и впрямь Адар и Син?

— Они ведь действительно… в самом деле…

В толпе раздались искренние, неконтролируемые ахи. Ошеломление и шок сплелись в такую осязаемую, плотную волну, что её можно было резать ножом.

Адар и Син переглянулись. Сделав пару шагов вперед, они от начала до конца, без малейшей утайки, выложили историю своего звена.

Внимая байкам о том самом спасительном огоньке во мраке; о кресте, источающем первозданное, благодатное сияние; о трости, обращающей вспять уродства и хвори; о том, как монолитный серо-белый туман послушно раздался вширь, выковав подобие врат; и, наконец, о том первобытном восторге исцеленных охотников, горожане мало-помалу проваливались в глухое, звенящее безмолвие.

Многие из них, сами того не ведая, заливались горючими слезами. То был плач душ, столетиями барахтавшихся в пучине свинцовой, беспросветной безысходности и наконец-то узревших проблеск надежды.

Теплые, солоноватые капли катились по щекам, огибали губы и разбивались о мертвый камень площади.

Те же, кому удалось удержать эмоции в стальной узде, принялись вскидывать руки, забрасывая предводителя вопросами:

— А что, если этот миссионер — лишь очередная, виртуозно мимикрирующая тварь из самых глубоких пучин мрака?

— Вдруг Адару и Син банально промыли мозги, взяв их под ментальный колпак, и весь этот спектакль — лишь наведенный морок?

Дождавшись, пока гул голосов сойдет на нет, Ним глухим, чеканным баритоном отрезал:

— Я дотошно прощупал их собственными силами и прогнал через проверки Запечатанными артефактами. Ни малейших аномалий или зацепок не всплыло.

— Впрочем, я оставлю их в Черной Башне. Будут сидеть под параноидальным карантином как минимум полмесяца.

Выдав эту железобетонную гарантию, старец выдержал секундную паузу и продолжил:

— Чужак, назвавшийся миссионером Германом Воробьем, вознамерился на какое-то время предаться аскезе прямо на кромке того самого серо-белого тумана. Он великодушно дозволил нам наведываться туда, дабы купаться в свете его Владыки и внимать священным догматам. Ко всему прочему, раз в сутки, на самом пике грозовой активности, он обещает проводить таинство абсолютного очищения и исцеления.

— Попытать удачу волен каждый, вот только списки будут утверждаться строго заранее. Вы пойдете туда под конвоем, шаг в сторону — расстрел. Оголять наши оборонительные рубежи я ни за какие коврижки не позволю. И зарубите себе на носу: по возвращении каждый из вас загремит в такой же пятнадцатидневный карантин, как и Адар с Син.

Толпа вновь погрузилась в мертвенное молчание. Горожане судорожно переглядывались, напрочь не в силах разрубить этот гордиев узел и сделать шаг.

В эту самую звенящую секунду Рус вкупе с еще одним следопытом из звена Адара — те самые гонцы, что мотались в город с докладом и благополучно профукали свое исцеление — решительно вышли из строя:

— Великий Жрец, я готов идти!

— Добро. Завтра на рассвете я самолично поведу эту… группу, — едва заметно кивнув, дал отмашку старец.

Изначально он порывался выковать для этого отряда какой-нибудь звучный, подобающий титул, но так и не нащупал ничего толкового. Лишь слегка запнувшись, он предпочел замять эту деталь.

Положа руку на сердце, одно словечко на языке у него всё же вертелось, вот только озвучить его вслух он банально не отважился.

Паломники.

Глядя на Руса и его товарища, еще несколько обывателей Лунного Города наконец-то набрались дерзости и вышли вперед, изъявив готовность рискнуть собственной шкурой.

Когда скупые вспышки молний сменились неистовой, ревущей грозой, возвещая о приходе нового «дня», горстка из семи-восьми смельчаков, сжимая в руках фонари из звериных шкур, углубилась в кромешный мрак. Их путь