Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

короткие. Объяснений меньше обычного. В голосе, ритм, который появляется от привычки к потере. — Он помолчал. — Хирузен-сенсей иногда так говорит. Но у него это началось лет десять назад.

— Ты наблюдателен.

— Да.

— Хорошее качество.

— Единственное что мне сейчас по-настоящему важно, — сказал он ровно. В этом голосе не было ни скромности, ни бахвальства. Просто констатация. Всё же умён, и уверен. Понятно почему он модифицировал своё тело и был выносливее других двоих.

Я убрал остатки еды в карман и взял с земли веточку, покрутив в пальцах.

— Сильнее тебя есть и другие люди, — сказал.

— Знаю.

— Это не беспокоит?

— Пока нет.

— Пока?

— Пока я расту быстрее чем они уходят вперёд, — произнёс он дёрнув ухом. — Беспокоиться рано.

Это была простая арифметика, правильная арифметика я бы сказал. Бросил веточку в огонь, и та вспыхнула.

— А что тебя беспокоит?

Орочимару замолчал. Дольше чем молчал прежде, и это молчание было другим ведь тот думал над ответом. По-настоящему думал, а не подбирал слова. Огонь трещал, а Джирайя за спиной сделал что-то во сне, задницу почесал вроде, как и перекатился чтобы снова захрапел.

— Время, — произнёс наконец.

— Объясни?

Его губы сложились в линию, пока тот смотрел в огонь. В свете пламени жёлтые глаза стали ярче, и в них было что-то, чего я раньше не видел у шиноби его возраста. У людей постарше видел. У тех, кто достаточно долго смотрел в одну точку и увидел там что-то конкретное.

— В мире существует бесконечное количество знания, — произнёс он нахмурившись. — Техники ниндзюцу которые никто не изобрёл. Структуры чакры которые никто не исследовал. Биология живых существ, которых никто системно не изучал. История до основания Скрытых Деревень которую никто не восстановил. — Пауза. — Я хочу всё это знать.

— Всё это ведь много.

— Знаю.

— За одну жизнь невозможно…

— Знаю, — повторил он настойчивее. — Именно поэтому мне нужно больше чем одна жизнь.

Сказал это так, как говорят о факте погоды, без пафоса. Мне нужно больше чем одна жизнь, и точка. Как дальше работать с этим фактом, вот что его занимало. Хах, вот почему бессмертие да? Вот почему…

— Значит смерть, — произнёс я уже вслух.

Орочимару посмотрел на меня.

— Да. — Голос у него стал на полтона тише. — Смерть это единственное что стоит у меня на пути. — Ещё пауза. — Вражеские деревни можно победить. Сильных шиноби можно переиграть или обойти. Политические препятствия существуют пока их не устранят. — Он говорил медленно, и в этой медленности была точность, а не нерешительность. — Смерть нельзя победить тем же путём. Она абсолютна. Она конечна. Она просто прекращает всё.

— И это тебя злит?

— Раздражает, — поправил он, и в поправке было что-то острое. — Злость тратит ресурс. Раздражение держит в тонусе.

— Хорошее разграничение, — сказал покивав.

— Я над ним много думал, — ответил без иронии.

Достал ещё один шарик из свёртка. Мито положила больше чем я просил, это тоже было в её характере, и этот второй шарик я оставил до ночи специально.

Смотрел на огонь и думал о том что слышал. Орочимару говорил о бессмертии как о задаче. Не как о мечте, не как об одержимости в том смысле который мне был знаком по другим людям. Задача, у которой была конкретная формулировка и конкретное препятствие. Этот разговор для него был рабочим, он искал информацию. Возможно от меня. Возможно просто систематизировал собственные мысли, используя меня как стену для проверки.

Умный способ думать. Неудобный.

— Ты думаешь об этом давно? — спросил.

— Сколько себя помню.

— С детства?

— С детства, — подтвердил он. — Когда умерли родители я впервые понял, что смерть это... — он запнулся на полсекунды, остановка была заметна, — что смерть это конец возможностей. Для умершего. Для всего что они могли бы узнать, сделать, передать…

— Твои родители…

— Как именно не важно, — произнёс он перебив, и тон стал ровнее, убрав содержание за форму. — Важно что после этого вопрос встал конкретно. Что именно прекращается вместе с жизнью. И почему.

Джирайя во сне сказал что-то неразборчивое и засмеялся, не просыпаясь. Орочимару не обернулся, а я лишь покачал головой. Я точно услышал что-то про грудь.

— И что именно прекращается? — спросил я.

— Всё, — ответил он просто. — Знание которое накопил. Понимание которое сформировал. Способность задавать вопросы и получать на них ответы. — Пауза. — Хирузен-сенсей знает вещи, которых не знает никто другой. Когда он умрёт, это знание умрёт вместе с ним. Часть можно передать ученикам, часть записать. Но большая часть просто уйдёт потому что это его способ видеть мир, а не набор техник, которые можно скопировать.

— Это тебя беспокоит? Его смерть?

Орочимару посмотрел на меня, в жёлтых глазах прошёл быстрый перебор. Он взвешивал честность ответа против безопасности честности.

— Меня беспокоит принцип, — произнёс он наконец. — Его смерть это частный случай. Общий случай это то, что каждый человек несёт в себе невосполнимый объём, и этот объём уходит с ним. Каждый раз со всеми. Это…нерационально.

— Жизнь мало озабочена рациональностью.

— Именно поэтому её нужно изменить.

Это было сказано спокойно, без нажима, и в этом спокойствии было что-то от чего у людей обычно шёл холод по спине. Не потому что он угрожал. Просто потому что человек который говорит о необходимости изменить природу жизни таким тоном, каким говорят о необходимости починить текущую крышу, этот человек уже решил что сделает это. Пусть не сейчас, пусть не через год. Но решил. Как же интересно!

— Ты думал о конкретных путях? — спросил повернув голову вбок.

— Думал.

— И?

— Три направления, — сказал он. — Первое, изменение собственного тела. Если клетки не стареют, если можно заменять повреждённые ткани и поддерживать функции бесконечно, это одно решение. — Пауза. — Второе, сохранение сознания за