Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

кость сказала «привет». Лезвие соскользнуло, оставив на коже белую полоску, которая через миг стала красной. Зря потратили ценное зелье, кость заживёт не скоро, если я вообще выживу.

Мир на секунду стал чёрно-белым. В уши ударил гул крови. Я присел, глотнул воздух, который резанул горло холодом, и вдруг почувствовал, как что-то внутри меня — давно знакомое и упрямо молчащее — шевельнулось. Не огонь, не вода, не земля и не ветер. Не один голос, а шёпот сразу нескольких. Будто мир пытался хором объяснить мне что-то очень простое.

— Кирилл, — прошипел попугай, — если ты сейчас не чудесанёшь, то у меня будет новый спутник. А я к переменам плохо приспосабливаюсь.

— Учту, — сказал я, хотя рот был сухой, как пыль.

Я начал втягивать энергию стихий. Упрямую, плотную. Воздух стал плотнее — вязкий, звенящий; огонь в дальнем фонаре облизал стекло, вытянулся к моей ладони; камень под ногами мелко дрожал; вода за спиной шептала о тяжести и глубине. Всё это было рядом, но не подчинялось, как капризные звери, к которым подходишь с пустыми руками.

Он заметил. Впервые за всё время в его глазах мелькнула осторожность. Он чуть повёл плечом, меняя углы.

— Не советую, — сказал убийца. — То, что ты зовёшь, не твоё.

— А оно уже пришло, — ответил я сам не своим голосом.

Он ударил. Я — тоже. Мир столкнулся с миром. Казалось, что столкнулись колокола. Искры брызнули веером. Я успел ударить ногой в коленную чашечку — не сломал, лишь сместил его стойку. Он, не потеряв ритма, ответил встречным ударом рукой в грудь. Я согнулся, воздух вышел из лёгких. Вторая рука, с клинком, уже тянулась к моей шее.

Секунда.

Чуть-чуть.

— Сейчас, — прохрипел я себе. И это случилось.

Сначала — тишина. Глухая, как снег ночью. Потом — внутренний толчок, будто сердце стало на два размера больше и решило занять всё простоанство в груди. Свет в фонарях моргнул и погас. В следующее мгновение мигнул снова — белее, чем должен. Изнутри пошло тепло — не жар, нет. Нечто плавящее саму реальность. Воздух стал плотным, как вода перед грозой. В висках зашумело. Мир расплывался.

Вспышка пришла без моей команды. Я бы и не сумел приказать ей — максимум попросить. Она просто прорвалась. Свет — не золотой, не красный — блекло-белый, с легкой синевой, как ледяной огонь, развернулся пузырём. Его края прошли по складу, как нож по нитям. Пыль поднялась в воздух и замерла, как стая мошкары на закате. Пламя вывернулось, как будто кто-то выпотрошил его изнутри. Ящики, сложенные у стены, одновременно рассыпались прахом.

Ударную волну я почувствовал не только кожей — всем телом. Она прошла через меня и вышла в стену, которая начала рассыпаться. Убийцу отбросило назад, будто в него врезался таран. Он ударился плечом о ребро стеллажа, искры посыпались на вниз.

Я стоял, шатаясь, на полусогнутых ногах, и смотрел на собственные ладони. Те слегка светились, как угли. Пальцы дрожали. В горле стоял железный привкус — как будто я прикусил ржавый гвоздь.

— Красиво, — выдохнул попугай и, к моему удивлению, сказал тихо: — Жутковато.

Окружающее пространство пожирало пламя. Не бурно — глухо, сосредоточенно. Огонь лизал балки, как будто пробовал на вкус. Где-то взорвалась маленькая ампула — звонко шлёпнуло, и на доске зашипела синяя лужица.

Убийца пытался встать. Плащ на нём обуглился, обнажив оплавленный доспех. Пол-лица выглядело как чужое — блестело мокрым и тёмным. Он дёрнул плечом, нашарил нож, посмотрел на меня. В глазах мелькнула не ненависть — холодное удивление.

— Так вот почему, — сказал он хрипло. — Теперь понятно.

— Что понятно? — спросил я, хотя язык едва ворочался.

— Ты — тот, кого… — Он не договорил. Слово распалось у него в горле.

Я сделал шаг. Потом второй. На третий он попытался подняться, но ноги не послушались. Я присел на корточки рядом, взял его за запястье — кожей ощутил под пальцами ещё живое тепло — и аккуратно вынул нож из ослабевшей ладони. Клинок был тонкий, как игла. Лёгкий. Удобный. Хороший.

— Я предупреждал, — сказал я негромко. — Со мной нельзя играть.

Он молчал. Только грудь дёргалась, как меха у кузнеца.

Я ударил коротко и точно. Шея — слабое место любого человека. Кровь хлынула тёплой волной, пропитала рукав. Пар поднялся в холодном воздухе. Его глаза остались открытыми и, кажется, всё ещё смотрели на меня, только не видели.

Я поднялся, пошатываясь. Мир вокруг начал возвращать звуки: потрескивание огня, далёкие крики со стороны порта, шлепки воды. Нос щипало дымом. Раненая рука ныла, будто живая, злая.

— Пора, — сказал попугай. — Пока тут не собрались все, кому скучно по ночам.

— Пора, — согласился я. И впервые с начала боя позволил себе вдохнуть полностью. Неужели я выжил?!

Я шёл между уже тлеющих рядов и чувствовал, как на плечи оседает пепел. Надо было уйти быстро. Надо было унести с собой всё, что говорило обо мне. Но у меня был только нож — чужой, теперь мой, и кровь на рукаве, которую я никак не мог стереть.

Я остановился у двери, выглянул. На главной аллее складов уже светились несколько фонарей — люди бежали на огонь. Кто-то кричал: «Воду!». Кто-то — «Звать дозор!». Колокола ещё не били, но это дело пары минут.

— Справа провал, — сказал попугай. — Помнишь, ты же его сам сделал.

— Ага, — кивнул я, хотя говорить было больно.

Срезал путь: вдоль стены, через дворик, где сушили сети; сошёл на нижний настил, где доски были слизаны водой до серости. Пахло тиной и солью. Воздух был холоден и чист, и это казалось почти обидным на фоне того, что оставалось за спиной.

С каждой минутой становилось тяжелее — усталость не только физическая, но и моральная. Будто вместе с тем светом я вытолкнул из себя и большую часть сил. Ноги были ватными, а мысли продвигались словно через воду.

— Знаешь, — тихо сказал попугай, когда мы выбрались на тёмный переулок подальше от доков, — ты иногда напоминаешь мне очень плохой фейерверк.

— Потому что красивый?

— Потому что внезапный. И последствия — всегда такие, как будто кто-то играл со