Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Учту, — сказал я, и сам усмехнулся тому, что ещё способен усмехаться.

К колоколам я успел как раз вовремя — к их первому удару. Низкий, тяжёлый, как удар огромной ладони о камень. За ним — второй. Третий. По городу, как волну, понесло «Пожар!». Дальше — «В порту!». Где-то на площади засуетились ночные караулы.

Я выбирал улицы, где не горели фонари. Дважды пришлось прятаться, пока мимо пробегали люди с вёдрами. Один раз пришлось лечь на холодный камень за перевёрнутой телегой — мимо прошёл наряд в серых плащах. Не мои знакомые. Другие, местные. Они бежали быстро, но понуро, как бегут те, кто понимает: там, куда они бегут, их не ждут.

Кровь перестала течь, но липла к рукаву, утяжеляя ткань. Каждый шаг задевал нерв и без того поврежденной руки. Я не смотрел вниз — не хотел видеть, сколько следов оставляю на мостовой. Снега не было, но было сыро. И сырая кровь блестит ощутимее сухой.

— Домой? — спросил попугай. Голос у него был усталым.

— Домой, — ответил я.

— Ты не хочешь никому ничего рассказать? Например, Алексею.

— Хочу, — сказал я. — Завтра. Сегодня — хочу лечь. И чтобы всё это… — Я мотнул головой в сторону порта, где над домами уже поднимался дым, подсвеченный огнями. — Чтобы всё это было просто плохим сном.

Он не ответил. И это было лучшим ответом. До дома добрался неожиданно быстро — или просто не заметил дороги. В воротах было тихо. Флигель тёплый, тёмный, с запахом травяной мази и старого дерева. Влад, видимо, спал; Мария — тоже. Я аккуратно закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Дерево было тёплым. Живым.

Снял плащ. Попробовал оторвать рукав. Рана зашипела. Я сел на край лавки и, не думая, плеснул на порез воду из кувшина. Холод обжигал, я едва не взвыл, зажал зубами край полотенца.

— Я не медик, — сказал попугай, перелетая на спинку стула, — но, на мой взгляд, ты делаешь всё неправильно.

— Предлагай варианты.

— Лечь и помалкивать. Завтра пойдёшь к магам жизни. Сегодня любая твоя активность — это подарок для твоих врагов: ты громкий, мокрый и очень заметный.

— Спасибо, — сказал я. — Я потрясён твоей заботой.

— Я просто не хочу, чтобы мой единственный поставщик еды умер по глупости.

Я перевязал руку, как смог — криво, грубо, но туго. Достал флягу с настойкой — не от боли, от лишних мыслей. Глоток оказался длиннее, чем нужно. Горло зачесалось изнутри, глаза на секунду закрылись сами.

И только тогда, когда стало тихо, по-настоящему тихо, пришли мысли. Прямые, как нож. Я убил человека. Да. Он пришёл за мной, и он был убийцей — не случайным, а профессиональным. Я защищался. Всё так. Но вспышка была не самообороной. Она была призвана мной. Она не спрашивает, готов ли я.

Если это — сила, то она мне не принадлежит. В груди поднялась та же тяжесть, что и перед вспышкой, только холодная. Я представил, как бы это выглядело в другой ситуации — в городе, на улице, в толпе, рядом с кем-то, кто мне дорог. Представил — и ощутил под пальцами дрожь. Не рук. Дома. Досок. Воздуха.

— Не начинай, — сказал попугай. — Сейчас ты начнёшь думать, а я начну волноваться.

— Я уже начал.

— Тогда думай коротко. Утром — к лекарям. Потом — к Алексею. Потом — прятать следы.

— А гильдия убийц?

— Гильдия убийц подождёт. Они умеют ждать. Это их лучшая и худшая черта.

Я кивнул, как будто он был прав по умолчанию. Лёг на лавку, не раздеваясь. Зажмурился. Внутри всё ещё звенело, как струна. Пахло дымом — моим, портовым. Мысли плыли.

— Слышишь? — спросил попугай спустя какое-то время.

— Что?

— Колокола. Всё ещё бьют.

— Слышу.

— Плохо, что слышишь. Значит, пожар большой.

— Значит, спишут на теневиков, — сказал я и понял, что говорю это не потому, что верю. Потому что хочу верить.

— Спишут, — согласился он устало. — Пока не найдут горелого убийцу и не сложат два и два.

— К тому времени я уже буду далеко.

— Охотно верю. Особенно если далёко — это два квартала и поворот налево.

— Заткнись, — сказал я мягко. И всё-таки улыбнулся.

Утро пришло без предупреждения, как это у него водится. Голова была тяжёлой, но ясной — будто кто-то вымыл её холодной водой. Рука болела. Я встал медленно — как старик, и впервые, пожалуй, оценил это ощущение. В зеркале на стене — лицо бледное, на скуле полоска, на шее тень от чужого лезвия. Воротник плаща — прожжён.

— Завтрак? — спросил попугай, будто вчерашнего вечера не было.

— Завтрак. И — к лекарю.

— И к Алексею. Он тебе, конечно, скажет, что ты идиот. Но это лучше, чем если тебе это скажут люди в чёрных капюшонах.

— Справедливо, — сказал я.

Я взял чужой нож — тонкий, хороший. Повертел в руках, спрятал за пояс. Встал в дверях, задержался на секунду, вслушиваясь. Город жил. Колокола молчали. Дым в порту ещё стоял тонкой полосой на горизонте.

Пусть думают, что это теневики, — сказал я себе. — Пусть думают, что это их война.

А сам знал: теперь это — и моя война тоже. И что бы ни горело ночью в порту, сильнее горело внутри меня. И это огонь надо было научиться сдерживать — или он сожжёт всё, что я пытаюсь защитить.

Сначала я, всё же, решил зайти к Алексею.

Он встретил меня без улыбки. Только посмотрел — от головы до пят, и задержал взгляд на перевязанной руке и полосе на шее. В его взгляде читается не только раздражение, но и вычисляющая осторожность.

— И куда ты снова залез? — спросил он ровно. — И не связано ли это со сгоревшим складлм в северном порту?

Я усмехнулся, потому что правды не проглотишь и не выдашь.

— Шёл по неосвещённому переулку. Споткнулся.

Он фыркнул.

— И упал в огонь. Логично.

— Ты же сам говорил: держись версии, которая звучит глупо, но правдоподобно.

Алексей кивнул, тяжело, как будто это был не просто совет, а приговор.

— Так