Непосвященная - Селена Ниршева

Я почти рухнула на диван, как подкошенная, уставившись в одну точку пустым, невидящим взглядом. Веки налились тяжестью.

— А купель, Мира? — раздался его спокойный, ровный голос где-то сверху.

Я с огромным усилием медленно подняла голову. Передо мной стоял Карион, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с едва уловимой, знакомой усмешкой, которая сегодня почему-то заставляла сердце биться чаще.

— Неси, — мой голос прозвучал хрипло от усталости, но неожиданно твёрдо даже для меня самой.

Карион удивлённо приподнял бровь, а кот, восседавший рядом, даже спрыгнул и уставился на меня своими пронзительными глазами:

— Кого?

— Меня, Карион, — я зло сверкнула на него глазами, собрав последние остатки воли. — Я не пойду сама. Даже если бы захотела — не смогла бы. Ноги — как расплавленный металл, руки не слушаются. Так что либо неси меня, либо отстань с этой грёбаной купелью.

И тогда…

Он рассмеялся.

Не усмехнулся, не фыркнул — а рассмеялся по-настоящему, глухо, тепло и как-то по-новому. Выгнул бровь и бросил взгляд на кота, словно тот сказал ему что-то невероятно забавное.

А потом…

Наклонился.

Одним плавным, уверенным движением он подхватил меня на руки — так легко и бережно, будто я была пушинкой, а не взрослой женщиной.

Его мощные руки прижимали меня к широкой, твёрдой груди. Я почувствовала каждый мускул под тонкой тканью его рубахи, услышала ровный, спокойный стук его сердца — гораздо размереннее, чем моё, которое замерло на секунду, а потом заколотилось, как бешеное, вырываясь, казалось, из груди.

Его тепло проникало сквозь одежду, растекаясь по моей коже тягучими, сладкими волнами, оставляя за собой лёгкое, пьянящее покалывание.

Я замерла.

Время остановилось, сжалось до размеров его шагов, до звука его дыхания у моего уха.

Не было ничего — ни изматывающей усталости, ни боли, ни тревожных мыслей.

Только его шаги, мерные и уверенные.

Только его дыхание, ровное и глубокое.

Только это… всепоглощающее, головокружительное чувство защищённости и чего-то ещё, бесконечно желанного и запретного.

Мы вошли в комнату с купелью, он поставил меня на ноги у самого края, и я пожалела, что путь от гостиной был таким коротким…

— Мира, под твоей одеждой есть бельё?

Его голос прозвучал низко, почти хрипло, и от этого внизу живота что-то ёкнуло, горячей и острой волной. Я замерла, чувствуя, как жар приливает к щекам, разливается по шее, пылает на груди.

— Да… — выдохнула я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть их дрожь.

Карион не стал заострять внимание на моём смущении. Он уже повернулся и начал снимать свою рубашку — медленно, почти ритуально, будто давая мне время освоиться, привыкнуть к нарастающему между нами напряжению.

Я не могла отвести глаз.

Его спина — широкая, мускулистая, испещрённая бледными тенями старых шрамов — играла под кожей при каждом движении. Ткань скользнула вниз, обнажая рельефный торс, кожу, покрытую лёгким блеском пота, и я почувствовала, как пересыхает в горле. Он сбросил рубаху на пол и обернулся — и я забыла, как дышать.

Грудь. Широкие плечи. Живот с чёткими, напряжёнными линиями пресса. Всё — как высеченное из живого камня, дышащее силой и мощью.

— Тебе помочь с одеждой? — спросил он, и в его глухом голосе звучала лёгкая, подначивающая усмешка.

— А… так тоже можно? — я моргнула, совершенно искренне удивлённая, но не в силах отвести взгляд от его тела.

Карион рассмеялся — глухо, гортанно, и этот звук прокатился по моей коже, как ладонь, вызывая мурашки.

Потом он шагнул ко мне.

Его руки ухватились за нижний край моей рубашки, пальцы слегка, почти случайно задели оголённый живот — и я вздрогнула, кожа под его прикосновением вспыхнула.

— Подними руки, — тихо, но властно приказал он, и я послушалась, как загипнотизированная, подчиняясь его воле.

Ткань скользнула вверх, оголяя живот, грудь, плечи — и вот она уже скомкана в его кулаке.

Он осмотрел меня.

Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул вниз, задержался на груди — только на секунду, но я почувствовала это как ожог, — а потом резко, с усилием поднялся к моим глазам.

Но он не остановился.

Пальцы нашли пуговицу на моих брюках, медленно, с тихим щелчком расстегнули её. Я не дышала, следила за каждым его движением, за тем, как его зрачки расширились, поглощая радужку, как губы слегка приоткрылись в беззвучном стоне.

Он приспустил штаны.

Ткань соскользнула с бёдер, оголив кожу, ягодицы — и я непроизвольно, стыдливо и в то же время вызывающе, подвигла бёдрами, помогая им упасть на пол.

Мы замерли друг напротив друга, разделённые лишь тонкой, мокрой от пота тканью белья. Воздух между нами сгустился, стал сладким, как мёд. Моё дыхание спёрло, грудь бурно вздымалась, а пальцы непроизвольно сжались — так отчаянно, так физически хотелось прикоснуться к нему, ощутить эту горячую, живую кожу под своими ладонями, вдавиться в эти твёрдые мышцы…

Но вместо этого Карион взял мою руку — крепко, почти властно — и повёл к купели. Вода оказалась тёплой, обволакивающей, словно жидкий шёлк. Он усадил меня на широкую ступень, а сам расположился сзади, его бёдра вплотную, обжигающе прижались к моим бокам.

Его руки опустились на мои плечи, начали разминать зажатые, уставшие мышцы. Боль отступала, смешиваясь с проникающим в самое нутро наслаждением, и я не смогла сдержать тихий, предательский стон, который сорвался с губ сам собой.

— Мира… — его голос прозвучал прямо у уха, низко, с хрипотцой, почти предостерегающе. — Если так пойдёт, я не смогу тебя просто размять.

Я обиженно хмыкнула, прикусив губу до боли, но не ответила, боясь, что из груди вырвется ещё что-то, более откровенное.

Его пальцы продолжили двигаться — вниз, по рукам, к спине, заставляя мурашки бежать по коже. Потом он спустился ко мне на ступень и положил мои ноги к себе на колени. Каждое прикосновение к уставшим мышцам отзывалось тёплой, разливающейся волной где-то в глубине живота. Но когда его пальцы, скользкие от мыла, добрались до внутренней, нежной стороны бёдер, он замер.

Глубокий, шумный вдох. Потом — резкий, сдавленный выдох, словно он с огромным трудом сдерживал себя. Он закрыл глаза на секунду, но продолжил, его движения стали медленнее, осторожнее, почти робкими, но от этого они только сильнее, нестерпимее разжигали огонь внутри меня.

Я стиснула зубы, впиваясь ногтями в свои ладони, чтобы не застонать снова. Но когда его пальцы снова скользнули по коже, ближе, ещё опаснее ближе к