Непосвященная - Селена Ниршева

Его глаза пылали тёмным огнём. В них читалась такая же яростная борьба, такое же всепоглощающее желание. Он стиснул зубы, его челюсть напряглась, а пальцы впились в мои бёдра так крепко, что должно было остаться по пять белых отпечатков…

И вдруг — он резко оторвался, отпрянул, словно обжёгшись о мою кожу.

— Хватит, — его голос звучал хрипло, почти как рычание загнанного зверя. — Думаю, я достаточно тебя размял.

Он отстранился, но в воздухе осталось висеть напряжение, густое, осязаемое, как предгрозовая тишина, заряженная молнией…

Сердце бешено колотилось в груди, а в горле стоял ком — так сильно, так горько хотелось плакать от несправедливости этого обрыва. Я глубоко, прерывисто дышала, наблюдая, как он с видимым, почти физическим усилием отодвигается, преодолевая незримую силу, притягивающую его обратно ко мне.

Он закрыл глаза, запрокинул голову на край купели, обнажив напряжённую, пульсирующую жилкой линию шеи. Его голос, когда он заговорил, прозвучал неестественно ровно:

— Мира, иди оденься. Я ещё немного побуду здесь… Потом присоединюсь к ужину.

— Но я… — мои губы дрогнули, а пальцы непроизвольно впились в шершавый край купели, не желая отпускать это место, эту близость.

— Мира. Пожалуйста, — он произнёс это сквозь стиснутые зубы, и в этом слове слышалась не просьба, а отчаянная мольба.

Я сжала губы, кивнула, хотя он этого не видел, и медленно, нехотя поднялась. Вода с тихим, печальным плеском стекала с тела, но я даже не почувствовала прохлады — внутри всё еще пылал пожар, разожжённый его руками.

Он оставался неподвижным, его грудь высоко и ритмично поднималась, а руки с силой сжатые в кулаки лежали на коленях, выдавая ту яростную борьбу, что происходила в нём.

Я не стала укутываться в полотенце. Пошла босиком по прохладному каменному полу, оставляя за собой мокрые следы-отпечатки нашего разговора без слов. Чувствовала, как тонкая, мокрая ткань белья откровенно прилипла к коже, подчёркивая каждый изгиб. Капли воды скатывались по ногам, но я не обращала на это внимания.

Пройдя мимо гостиной, я бросила рассеянный взгляд на кота. Он свернулся клубком на своём стуле, но его прищуренные глаза, казалось, видели всё — и мою дрожь, и моё смущение, и тот жар, что я уносила с собой. Я не стала останавливаться и пошла дальше, в спальню. Холодный воздух обжёг разгорячённую кожу, но был бессилен погасить тот внутренний огонь, что разливался по жилам. Боль в мышцах притупилась, затерявшись в хаосе других, куда более острых и сладких ощущений.

Интересно… Чувствовал ли он то же самое? Это безумное, физическое притяжение, это желание, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах?

Каждый нерв в моём теле, каждая клетка кричали о Карионе. Его прикосновения были не просто лаской — они были и исцелением, и пыткой. Они разжигали огонь, но в то же время заставляли сердце сжиматься от щемящей нежности, от того, каким бережным, каким заботливым он мог быть, как яростно сдерживал себя ради чего-то, что было важнее сиюминутной страсти.

А что, если…

Я закусила губу, представляя, как в следующий раз на его резкое, отчаянное «Мира, иди оденься!» я не послушаюсь. Останусь. Сделаю шаг навстречу. Подойду ближе, коснусь его напряжённой, мокрой спины, почувствую, как дрогнет его кожа под моими пальцами, как срывается его дыхание.

Он ведь не оттолкнет. Или… оттолкнет? Но я видела этот голод в его глазах, то, как его руки сжимались, когда он пытался держать дистанцию, будто отрывая от себя кусок плоти.

Один шаг. Всего один мой непослушный, дерзкий шаг — и все эти выстроенные им барьеры, эта вымученная дистанция рухнет, унося с собой все «надо» и «нельзя».

Но… Я не хочу, чтобы он сдался просто так. Я хочу, чтобы он сам, добровольно, сбросил эту маску сдержанности. Чтобы его руки не дрожали от попытки контролировать себя, а дрожали от желания. Чтобы его голос хрипел не от приказов и наставлений, а от шёпота моего имени, срывающегося с его губ.

Я улыбнулась в полутьме своей комнаты, и эта улыбка была полна предвкушения и тайной, сладкой власти.

* * *

Переодевшись, я вышла в гостиную, и застала тихую, почти идиллическую картину. Карион сидел за столом, его мощный силуэт казался удивительно спокойным в мягком свете магических огней. На стуле рядом, свернувшись в черный клубок, лежал кот, и только легкое подрагивание кончика хвоста выдавало, что он не спит, а прислушивается ко всему происходящему.

Воздух, еще недавно густой от невысказанных слов и пылающих взглядов, теперь был наполнен лишь ароматом жареного мяса и трав. Напряжение между нами понемногу рассеялось, сменившись усталой, но комфортной тишиной. Мы приступили к ужину, и только случайные взгляды, цеплявшиеся друг за друга, напоминали о недавней буре в купели.

Карион задумчиво ковырял вилкой еду в тарелке, его мысли были явно далеко. Затем он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела тень какой-то детской неуверенности.

— А хочешь, я расскажу тебе сказку?

Голос его прозвучал тише обычного, почти с робостью. Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — от нежности и удивления. Я улыбнулась.

— Давай. Про что она?

Карион ухмыльнулся, и по его лицу пробежала тень былого озорства.

— Про тёмного мальчика.

— Ого! — воскликнула я, искренне удивленная. — Она из твоей книги?

Он кивнул, отодвинул тарелку и, откинувшись на спинку стула, начал рассказ.

— Давным-давно, когда леса были древними, а звёзды горели ярче, появился на свет мальчик. Он ничем не отличался от обычных детей эльфов: резвился под солнцем, обожал сладкую выпечку с мёдом и, бывало, не слушался свою маму, за что потом очень корил себя.

— А кто была его мама? — тихо спросила я, боясь нарушить чарующую атмосферу, что начала плестись вокруг его слов.

— Ооо, — протянул он, и в его глазах вспыхнули огоньки воспоминаний, настоящих или придуманных, я не знала. — Его мама была могущественной ведьмой. Повелительницей стихий, знавшей язык ветра и шепот корней. А он… он родился совершенно обычным, без единой искорки магии. И от этого в его маленьком сердце поселилась грусть. Он часами наблюдал, как мама легко и изящно творила чудеса, а потом убегал в чащу леса, где наедине с вековыми деревьями пытался вызвать хоть что-то, хоть самую крошечную магическую вспышку.

Карион сделал паузу, его взгляд унесся куда-то вглубь себя. Я замерла, забыв о еде, полностью