Новые опасные видения - Харлан Эллисон

ней не было, зато был свитер. Вместо туфель для гольфа – туфли на высоких каблуках. Но это все-таки была врач, сразу понятно. На туфлях все равно были шипы.

– Я задала вам вопрос, – пророкотала она своим глубоким голосом.

– Да, задали, – согласился я. – Вы не против повторить?

– Нет, не против, – ответила она и терпеливо ждала.

Я тоже ждал. На время между нами возникла пауза. Я отпихнул паузу и спросил:

– Ну так и какой вопрос?

В этот раз она сказала:

– Я спросила, какие были облака, крупнозернистые или мелкозернистые.

– Сдаюсь, – сказал я. – Какие?

– Это вы очень правильно сдались, иначе нам пришлось бы захватить вас силой. Сдавшись сейчас, вы упростили жизнь нам обоим.

Все это казалось бессвязным, опасно качалось на краю. В картинке проступали трещины все шире, начали выпадать и медленно осыпаться мелкие осколки, разбиваясь, как множество мыльных пузырей.

– Э-э, – сказал я. – Э-э, доктор… у меня что-то не так с белком.

– С белком?

– Э-э, да. Пропала радужка.

– Пропала радуга из белка? – Доктор была потрясена. – Как удивительно!

Я мог только кивнуть, что и сделал. (Хотя, может, переусердствовал. Отслоились еще несколько осколков и спланировали на пол. Мы за ними понаблюдали.)

– Хм, – сказала она. – У меня есть теория. Хотите выслушать?

Я не ответил. Она бы рассказала свою теорию, хотел я выслушать или нет.

– Это конец света, – заговорщицки прошептала она.

– Прямо сейчас? – спросил я довольно встревоженно. Я же еще кота не покормил.

– Нет, но скоро, – успокоила она.

– А.

Мы посидели в молчании. Потом она прочистила горло.

– Я думаю… – начала она медленно и замолчала.

– Это хорошо, – ответил я, но она не расслышала.

– …Я думаю, мир существует только в виде отражения в нашем разуме. Существует только потому, что мы так думаем.

– Я думаю, следовательно, я существую, – сказал я. Но она не обратила внимания. Попросила помолчать.

– Да, вы существуете, – подтвердила она. (И это хорошо, что подтвердила, – я-то уже заволновался, а день был не тот. В последний раз, когда я проверял, был вторник.) – Вы существуете, – сказала она, – потому что так думаете. И мир существует, потому что вы так думаете.

– Значит, когда я умру, мир закончится вместе со мной?.. – спросил я с надеждой, запоминая на будущее не умирать.

– Нет, это уже вздор. Ни один человек в здравом уме не верит в солипсизм. – Она почесала свой глаз вилкой и продолжила: – Когда вы умираете, вы перестаете существовать. Но мир идет дальше – благодаря всем остальным, кто еще жив и еще верит, что мир существует. (Верить они перестали только в вас.) Понимаете, мир – это коллективный плод всех отдельных воображений.

– Простите, – напряженно ответил я. – Я не верю в коллективизм. – Я слегка расслабился от напряжения, чтобы сесть. – Я убежденный республиканец.

– Как вы не понимаете? – продолжала она, не слушая. – Массовая галлюцинация о том, что мир реален, существует из-за собственной инерции. Вы в нее верите, потому что она была, когда вы только начали существовать, – то есть когда все остальные поверили, что вы существуете. Когда вы родились, вы увидели, что мир следует конкретным правилам, в которые верят другие, и тоже поверили в правила – а ваша вера укрепляет их еще сильнее.

– Вот оно как, – сказал я. Я лежал и слушал, придумывая, как бы повежливее уйти. Глаз начал поднывать, и я уже не видел потолок. Это снова наплывал туман.

– Взгляните на церковь! – вдруг сказала она.

– А?

Я попытался. Поднял голову и попытался взглянуть на церковь, но туман был непроглядный. Я не видел даже собственных мысков.

– Взгляните хоть на нее,– сказала врач.– Вера – это основа религии: вера, что вам рассказывают правду! Разве в церквях не говорят иметь веру, что вера может творить чудеса?! А я вам так скажу: и правда может! Если много людей во что-то поверит, оно станет реальностью!

Мой глаз пульсировал уже совсем больно. Я попытался сесть, но меня удержали ее сильные руки. Она придвинулась и горячо зашептала:

– Да! Это правда. Правда!

– Как скажете, – кивнул я. Она продолжала:

– К счастью, церковь давным-давно сменила чудеса на консерватизм – сейчас она борется за сохранение статус-кво! Церковь – это один из последних оплотов реальности, одно из последних явлений, кто сдерживает хаос!

– Хаос?

– Да. Хаос.

– А.

– Мир меняется, – пояснила она. – Его меняет человек.

Я кивнул.

– Да, знаю. Я тоже читаю газеты.

– Нет-нет! Я не о том! Человек меняет мир, сам того не замечая! Все больше и больше людей верят, что действительно могут изменить окружение – и чем больше они верят, тем сильнее оно меняется. Приведу пример: окаменелости!

– Окаменелость?

– Да, окаменелости. Никто не находил никакие окаменелости, пока люди не поверили в эволюцию, – а стоило в нее поверить, как уже шагу не ступишь, не споткнувшись об окаменелости.

– И вы правда в это верите? – спросил я.

– Да! – с жаром ответила она.

– Значит, так и есть.

– Вот именно! – согласилась она, и я понял, что она правда в это верит. Очень она это убедительно показала. Собственно, чем дольше она говорила, тем больше верил я сам.

– А зачем вы мне все это рассказываете? – спросил я.

– Потому что мы в большой опасности. Вот почему, – свирепо зашептала она. – Мир меняется не единообразно. Все начинают верить в разное – и образуют области не-каузальности.

– Это как прыщи? – уточнил я.

– Да, – ответила она, и тут я увидел, как у нее на кончике носа вырастает прыщ. – Это действует так: один фанатик встречает другого фанатика, потом они вдвоем встречают еще кого-нибудь с той же галлюцинацией, и уже скоро кучка фанатиков верит в одно и то же: и уже скоро иллюзия становится для них реальностью – они противоречат известной реальности и подменяют ее своей нереальностью.

Я кивнул и сосредоточился на том, чтобы получше закутаться в туман.

– Чем больше перемен, тем больше люди верят в перемены и тем сильнее они становятся. Если продолжится в том же духе, мы можем остаться единственными людьми в своем уме во всем мире – и мы в опасности…

– Нашу реальность вытесняют? – попытался угадать я.

– Хуже того – все разные мировоззрения начинают разрушать структуру пространства! Меняется даже форма Земли! Ведь когда-то она и правда была плоской – планета стала круглой, только когда люди поверили, что она круглая.

Тогда я повернулся кругом и посмотрел на врача, но она уже пропала в тумане. Осталась только ее улыбка.

– Но мир на самом деле в форме груши,– возразил я.– Я так читал в Scientific American.

– А почему она, по-вашему, то и дело меняет форму? – спросила улыбка. – Потому что одна страна начинает верить, что она больше, чем есть. И Земля выпирает, чтобы ее вместить.

– А.

– Во всем виноваты СМИ – это телевизор влияет на наше представление о мире! Нам твердят, что мир меняется – и в это верит все больше и больше людей.

– Ну, – сказал я. – Мир сейчас не в лучшей форме, любая перемена будет на…

– О боже – и