Новые опасные видения - Харлан Эллисон

И тут пропала и улыбка.

А я остался. Еще я был прав. Это стали замечать и другие. Огромные куски поверхности пошли пятнами и дырами. Вываливалось все больше кусочков, но вода с той стороны еще не прорвалась.

Я потыкал пальцем в одну дырку и нащупал за ней мягкую студенистую поверхность. Наверное, вода еще не до конца оттаяла.

Пока что с моим глазом ничего поделать не удалось: он не только болел как ненормальный, но вдобавок начались тик и ощущение, что он помутнеет.

– Вы еще не нашли себя??! – резко спросил динамик в парке. (Я и не искал – и, исходя из моего опыта поисков, даже не собирался.) Я пошел дальше.

Впереди был другой голос – человека на подиуме.

– Мы должны быть благодарны нашей великой нации, – лаял и щебетал он, – где столь многим разрешается верить во столь многое.

Я потер глаз. У меня было тошнотворное ощущение, что в потолке разверзаются огромные трещины.

– Любой может сказать, что думает, любая группа может верить в то, что выберет, – да мы весь мир переделаем, если пожелаем! По нашему образу!

Все пошатывалось вправо и влево, правильно и неправильно.

– Но главное величие нашей нации, – продолжал он, – как бы мы ни противоречили друг другу, все мы сплоченно работаем на общее благо! Наша великая демократическая система позволяет сократить наши различия, чтобы все могли прийти к компромиссу. Только перебирая все альтернативы, можно выбрать наилучшее решение. В долгосрочном периоде высшая свобода и индивидуальность помогут нам достичь больше всего блага для больше всего людей!

И звучало это так хорошо.

Когда я вернулся домой, мастера как раз заканчивали клеить обои. Поразительно, какой прочной кажется поверхность, если спрятать все трещины и изъяны за аляповатым цветочным фасадом.

Я уже не видел, где осыпалась штукатурка, да и голая поверхность опорной структуры пропала в тумане. Собственно, в глаза бросилось только одно: потолок стал куда ниже.

Я задержался, чтобы погладить кота. Он помахал мне, когда я вошел.

– Типа, привет, человек, – сказал кот. – Повторяй по буквам: дайте мне «И»!..

– Не могу. У меня проблемы с «Я».

– Ну тогда дай доллар.

– Зачем?

– На улет.

– А. – Я дал ему доллар и подождал, когда будет улет.

Он сунул банкноту себе в пасть, запалил, взял чемодан и быстро поднялся на высоту в тридцать тысяч футов. Затем повернул на запад. Этого я не понял. Туман становился непрогляднее, и диспетчеры не пропускали никого.

Я хотел о чем-то спросить, но уже забыл о чем. Ну и ладно, видать, ничего важного. Но хотелось бы понять…

Выступавший на телевизоре человек оказался врачом. Он выступал на телевизоре, потом уселся на нем, свесив ноги перед экраном (шипы его туфель царапали картинку) и сказал, что наркотики уничтожают реальности. Наркотики могут уничтожить здоровый разум, изменив восприятие мира так, что человек вовсе перестанет воспринимать реальность.

– Главное, чтобы не менялось то, во что он верит, – пробормотал я и заглушил его. Потом выключил. Становилось поздно, хотелось спать. Но я запомнил на будущее сходить и пополнить по рецепту лекарство. Обои уже начали отшелушиваться.

Собственно, к этому времени остался только остов структуры, и выглядел он так, будто сделан из шоколадного пудинга. А может, так и было. А может, дело и правда в наркотиках. Может, они и правда меняют наши коллективные туманы воображения – но я ничего такого не заметил.

Послесловие

Я часто задумывался, в чем разница между безумцем и политиком. Подозреваю, это как-то связано с количеством последователей.

Например, кем был бы Мао Цзэдун без 700 миллионов китайцев? Очередным сварливым старикашкой.

Помню, однажды видел карикатуру, на которой психиатр смотрит в окно, как к нему прибывает пациент. На улице – королевский экипаж с четырьмя лошадьми в изысканной упряжи. Кучер, два лакея и отряд охраны царственного вида – и все очень преданно помогают человеку, до жути похожему на Наполеона.

Эта карикатура говорит лучше тысячи слов. Когда мы начинаем принимать всерьез безумцев, начинаются неприятности. Сами посмотрите, что случилось, когда Германия прислушалась к чокнутому обойщику.

Слишком многие наши безумства терпят просто потому, что они безобидны по отдельности: но умножь их в миллион раз – и нате, это уже нация с культурной болезнью. Все произрастает из личного самовосприятия – которое человек произвольным образом принимает за порядок вещей во всем мире. Эти идеи случайным образом накапливаются в течение молодости – вместе со всеми остальными мнениями, неврозами, фиксациями и прочая, что свойственны человеческому животному.

(Иногда я задумываюсь, как некоторые люди способны на то, на что способны со впечатлительными детьми: неужели они не понимают, что вредят не ребенку, а взрослому, который из этого ребенка вырастет? Ах, но это уже риторический вопрос…)

На данный момент, похоже, не существует способа доказать, что у одного человека набор идей, мнений, неврозов, фиксаций и прочая правильнее, чем у кого угодно другого, не говоря уже о нормальности. (Что такое норма?)

С учетом всех этих знаний о людях – и особенно тех, кто мнит себя лидерами, – я спрашиваю: не стоит ли перед тем, как давать ответы, определиться с тем, как звучат вопросы?

Предисловие «В коровнике»

Пирс Энтони больше любого другого писателя повлиял на то, что вообще существуют «Новые опасные видения» и будущий заключительный том в (как оказалось) трилогии. Я рассказывал об этом в общем предисловии к книге, но, думаю, стоит и повторить здесь, в небольшом разделе перед рассказом «В коровнике» самого Пирса – тем самым рассказом, что разыскивались с самой задумки «ОВ».

В предисловии к рассказу Дэвида Джерролда,– который вы только что прочитали, если подошли к этой литературной сущности последовательно,– я отмечал, что Дэвид попал в НФ не через традиционные каналы, принятые у старомодных знатоков, а через телевидение – символ и путь его времени. Вместо того чтобы пробиваться через палп-журналы, десять лет писать чушь по пенни за слово или клепать бестолковые приключения в мягких обложках за полторы тысячи (за четыре месяца работы), Джерролд прорвался в НФ и к роскошным гонорарам с другим видом мечтаний. Но только когда он стал писать те самые рассказы по пенни за слово для журналов – в каких-то отношениях работы слабее его сценария, – его стали рассматривать всерьез. Масса читателей и фанатов НФ – люди ветреные. Они не так легко принимают новичков, даже если их уже приняли редакторы и коллеги-писатели. Фэнам как будто не нравится слишком быстро возносить на высоты новых авторов, которые постоянно ломятся в двери и окна зала НФ-славы.

Чаще всего фэны уже какое-то время знают писателя, следят за его жизнью и творческим путем, особенно если он начинал среди фэнов и писал в любительские