Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

мститель, который не может простить отцу… чего? Того, что он любил свою работу больше, чем тебя? Того, что он верил в своих учеников? Того, что он не оправдал твоих ожиданий — или ты не оправдал его?

— ХВАТИТ!!!

— И как лекарь, — я закончил спокойно, словно не замечая его крика, — ты сегодня облажался. Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза. Шрам на шее виден невооруженным глазом. Анализы кричат о гипотиреозе. Но ты не смотрел. Не хотел смотреть. Потому что тебе было неинтересно. Потому что для тебя она была не пациенткой, а инструментом. Хотя я знаю точно, что ты приходил сюда, когда искал компромат на Семена. Ты осматривал её и пропустил главное. Но зато не пропустил отсутствие страховки, чтобы оплатить установленный протез.

Грач задыхался. Его лицо было багровым, на шее вздулись вены, глаза налились кровью.

— Это… — он хватал ртом воздух, — это лирика… демагогия… ты пытаешься увести разговор…

— Нет, Денис. Это факты. Холодные, неопровержимые факты. Ты, опытный диагност, аудитор, гроза нарушителей протоколов — пропустил очевидное. И теперь пытаешься это скрыть за криками и угрозами.

Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

— Пытаешься замазать факты красивыми словами, да⁈ — он почти шипел. — Пытаешься заговорить мне зубы⁈ Но факты остаются фактами, Разумовский! Двести тысяч рублей потрачены на бомжиху без страховки! Это нецелевое расходование средств! Это нарушение закона! И никакие… — он задохнулся, — никакие твои диагнозы этого не отменят!

Он ткнул в меня пальцем.

— Где деньги⁈ Вот главный вопрос! Где деньги на её лечение⁈ Касса пуста! Страховки нет! Родственников нет! Кто заплатит⁈

Его голос сорвался на визг.

— Я уничтожу вас бумагами! Всех! И тебя, и твоего Величко, и вашу драгоценную Кобрук! У меня есть документы! У меня есть факты!

Он торжествующе оскалился — последняя попытка человека, который цепляется за соломинку.

— Где деньги, Разумовский⁈ Отвечай!

Я молча достал из внутреннего кармана халата сложенный лист бумаги.

Протянул ему.

Грач осёкся на полуслове. Уставился на бумагу, как на ядовитую змею, которая вдруг появилась из ниоткуда.

— Что это?

— Читай.

Он выхватил лист из моих рук. Развернул.

Я видел, как его глаза бегают по строчкам. Слева направо, сверху вниз. Как расширяются зрачки. Кровь отливала от лица, делая его серым, землистым, почти таким же, как кожа Настасьи Андреевны.

— Платёжное поручение, — пояснил я, хотя он и сам видел. — Номер четыреста двенадцать от сегодняшнего числа. Сумма — двести тысяч рублей.

Грач молчал. Губы шевелились, беззвучно повторяя то, что он читал.

— Назначение платежа — «Грант на лечение сложных клинических случаев в рамках научно-практической программы Диагностического центра». Плательщик — Диагностический центр при Муромской центральной больнице, внебюджетные средства. Получатель — касса той же больницы.

Я позволил себе едва заметную улыбку.

— Обрати внимание на печать в правом нижнем углу.

Он посмотрел. Синий оттиск. Круглая печать с гербом. И одно слово, отпечатанное красными чернилами поверх:

«ОПЛАЧЕНО».

— Семён действовал в рамках бюджета моего Центра, — сказал я спокойно. — Пациентка включена в программу изучения редких эндокринных патологий. Все расходы, все до последней копейки, покрыты из внебюджетных средств Диагностического центра.

Я забрал планшет с тумбочки.

— Твоего дела о растрате не существует. Нецелевого расходования не было. Нарушения закона не было.

Пауза.

— Ты проиграл, Денис.

Он стоял неподвижно, сжимая платёжку в кулаке. Бумага смялась, захрустела, но он, кажется, этого не заметил.

Его лицо было маской. Застывшей, неживой, с глазами, в которых плескалась пустота переходящее в отчаяние.

— Ты… — прошептал он. — Ты специально…

— Я решил проблему. Разве не это ты хотел? Чтобы всё было по закону? Теперь всё по закону. Расходы покрыты. Документы в порядке. Протоколы соблюдены.

Он скомкал бумагу окончательно. Потом разжал пальцы, посмотрел на измятый комок. Снова сжал.

— Это ничего не меняет… — его голос был мёртвым, механическим. — Ничего…

Но он знал, что это неправда. И я знал, что он знает.

Грач развернулся. Резко, рывком, как человек, который хочет убежать, спрятаться, забиться в угол и зализать раны. Его шаги были быстрыми, почти бегом. Он рванулся к двери, схватился за ручку…

— Стоять.

Мой голос ударил его в спину. Он замер. Рука на ручке двери, спина напряжена, плечи подняты.

— Это ещё не всё.

Тишина. Только писк мониторов и его тяжёлое, хриплое дыхание.

— Есть ещё кое-что, Денис. Кое-что важное. Кое-что, о чём тебе нужно знать.

Он не двигался. Не оборачивался. Стоял, вцепившись в дверную ручку, как утопающий в спасательный круг.

— Обернись.

Глава 13

÷Грач стоял у двери, вцепившись в ручку так, будто от этого зависела его жизнь. Побелевшие костяшки пальцев, напряжённая спина, плечи, поднятые к самым ушам — весь его вид кричал о желании сбежать отсюда как можно быстрее, забиться в какую-нибудь нору и зализывать раны.

Но моя просьба обернуться заставила его замереть на полушаге.

Несколько секунд он не двигался, словно раздумывая — подчиниться или просто выскочить за дверь и сделать вид, что не услышал. Потом всё-таки медленно, очень медленно повернул голову и глянул на меня через плечо. В его глазах плескалась такая концентрированная ненависть, что, казалось, воздух между нами должен был закипеть.

— Чего ещё? — процедил он сквозь зубы, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось выдавливать через мясорубку.

Я не торопился с ответом. Стоял и смотрел на него — внимательно, цепко, так, как привык смотреть на пациентов, когда пытаюсь увидеть то, что они сами о себе не знают или не хотят знать.

И вот, что я видел.

Худоба бросалась в глаза первой. Не та здоровая стройность, которая бывает у спортсменов или просто следящих за собой людей, а какая-то болезненная, изнуряющая истощённость. Щёки ввалились так, что скулы торчали острыми углами, ключицы выпирали из-под халата, словно хотели прорвать ткань. А запястья — я заметил это, когда он жестикулировал во время нашего разговора — были тонкими, почти детскими, с чётко проступающими венами и сухожилиями.

Потом я вспомнил яблоко. Он ведь постоянно их ест. Не бутерброды, не печенье, не шоколад — яблоки. Много яблок.

И ещё эта раздражительность. Не обычная злость человека, которого загнали в угол, а что-то патологическое, неконтролируемое. Переходы от ледяного спокойствия к истерике за считанные секунды, а потом