Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

голову от бумаг, разбросанных по столу в живописном беспорядке. Его лицо… я видел это лицо много раз — сосредоточенным над операционным столом, суровым на утренних планёрках, довольным после успешных операций и мрачным после неудачных. Но таким усталым… Пожалуй никогда. Даже когда его судили, а жена и младший сын едва выкарабкались.

Морщины на лбу стали глубже, чем я помнил. Тёмные круги под глазами — признак хронического недосыпа или чего-то более серьёзного. Седина на висках расползлась дальше, захватывая уже почти всю голову. Уголки губ опущены, и от этого всё лицо приобрело выражение хронической печали.

Заведующий хирургией сегодня он выглядел на все семьдесят, и это было не преувеличение.

— Илья? — он чуть выпрямился в кресле, и на его лице мелькнуло что-то похожее на оживление. — Заходи, конечно. Что-то случилось? Ты теперь редко заглядываешь просто так.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь. Кабинет был небольшим, но обжитым — книжные полки вдоль стен, заставленные медицинскими справочниками, монографиями и толстыми папками с какими-то документами. Потёртое кожаное кресло за массивным столом, который, судя по царапинам и пятнам, помнил ещё времена «царя Гороха». Несколько фотографий в рамках на подоконнике — я невольно скользнул по ним взглядом.

На одной из них — молодой Шаповалов, ещё без седины, с широкой улыбкой на загорелом лице. Рядом с ним женщина — красивая, темноволосая, с мягкими чертами лица. А между ними — маленький мальчик лет пяти или шести, в смешной панамке и с мороженым в руке. Мальчик улыбался в камеру, держа отца за руку, и в его глазах не было ничего, кроме детского счастья.

Денис. Это был Денис. Тот самый Грач, который полчаса назад смотрел на меня с такой ненавистью, что воздух, казалось, должен был воспламениться.

Странно думать, что этот улыбающийся ребёнок с мороженым вырос в человека, который посвятил жизнь мести собственному отцу.

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове, — ты чего завис? На фотку уставился, как баран на новые ворота. Давай уже, спрашивай, что хотел, а то он сейчас подумает, что ты умом тронулся.

— Ничего срочного, — сказал я, отводя взгляд от фотографии и садясь на стул напротив стола. — Просто хотел поговорить. Если у вас есть время, конечно.

Шаповалов кивнул и откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

— Время — понятие относительное. Его никогда нет, и оно всегда есть. Зависит от того, для чего. Чаю хочешь? У меня где-то был заварной, настоящий, не эта пакетированная дрянь…

Он полез в ящик стола, пошарил там рукой и виновато развёл руками.

— А, нет, кончился. Вчера последний допил. Забыл купить. Извини.

— Спасибо, не нужно. Я ненадолго.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга через заваленный бумагами стол. Потом Шаповалов чуть прищурился — он явно почувствовал, что этот визит не просто дружеский.

— Ты по поводу Иго… Дениса, — сказал он. Не спросил — констатировал факт, и в его голосе прозвучала нотка обречённости, которую он даже не пытался скрыть.

— Да.

— И?

— Мы поговорили. Вы наверняка уже слышали. Вопрос с Семёном закрыт, финансовые претензии сняты. Диагностический центр покрыл все расходы на лечение пациентки — задним числом, но вполне легально, со всеми печатями. Грачу не к чему придраться.

Шаповалов приподнял седую бровь.

— Как тебе это удалось? Денис… он не из тех, кто легко отступает. Если уж вцепится во что-то — не отпустит, пока не доведёт до конца.

— Я показал ему, что он пропустил очевидный диагноз. Пациентка, которую он записал в безнадёжные алкоголички, на самом деле больна и лечится копеечными таблетками. Он этого не увидел, потому что не смотрел. Не хотел смотреть.

Шаповалов помолчал, глядя куда-то сквозь меня.

— Хм, — произнёс он наконец. — Это… хорошо. Спасибо, что защитил парня. Семён — хороший лекарь. Талантливый, перспективный. Было бы жаль потерять его из-за…

Он не договорил. Не нужно было договаривать — мы оба прекрасно знали, из-за кого.

— Игорь Степанович, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно и непринуждённо, — я хотел спросить вас кое о чём. О Денисе.

Шаповалов вздрогнул. Едва заметно, но я это увидел. Лёгкое напряжение в плечах, мимолётная тень во взгляде.

— Что именно тебя интересует?

— Его детство. Каким он был ребёнком? Как рос, как развивался?

Несколько секунд Шаповалов молчал. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, за окно, где качались на ветру ветки старого тополя — в прошлое, в воспоминания, которые, судя по выражению его лица, не приносили ни радости, ни утешения.

— Зачем тебе это, Илья? — спросил он наконец.

— Пытаюсь понять.

— Понять что?

— Его. Что им движет. Почему он такой, какой есть.

Шаповалов горько усмехнулся. Одним уголком рта, без тени веселья.

— Я сам пытаюсь понять его всю жизнь. С того самого дня, как он родился. И знаешь что? Не особо преуспел. Так что если ты рассчитываешь, что я открою тебе какую-то великую тайну…

— И всё же, — мягко настоял я. — Расскажите мне о нём. Каким он был маленьким? Какие у него были особенности?

Шаповалов долго молчал. Так долго, что я уже решил — откажется, замкнётся, переведёт разговор на другую тему. Может, встанет и скажет, что ему пора на операцию, извини, Илья, как-нибудь в другой раз.

Но потом он заговорил.

Медленно, с паузами, словно каждое слово приходилось выдирать из глубины памяти вместе с корнем и комьями земли.

— Денис всегда был… трудным. С первых месяцев жизни. Другие младенцы — они плачут, когда голодные или мокрые, а в остальное время лежат себе спокойно, агукают, улыбаются. А он… он будто родился недовольным. Постоянно хныкал, капризничал, плохо спал. Педиатры говорили — колики, это пройдёт. Потом говорили — зубы режутся, это пройдёт. Потом — характер формируется, это пройдёт.

Он потёр переносицу, словно пытаясь прогнать головную боль.

— Не прошло. Когда он подрос, стало только хуже. Вспыльчивый до невозможности — мог взорваться из-за любой мелочи. Игрушка не там лежит — истерика. Каша не той температуры — швыряет тарелку об стену. Мультик закончился раньше, чем он хотел — вопли на весь дом. Соседи прибегали, думали, мы его бьём. А через пять минут — как ни в чём не бывало. Сидит, играет, смотрит на нас и спрашивает: «Папа, а почему мама плачет?»

—