Воевода - Денис Старый

Скоро мы вдвоём с Туром остались в круге. Глаза в глаза. И я видел, что передо мной человек, который и решительный, и верит в свою правду, атаман убеждён, что именно я нарушитель спокойствия и, возможно, тот, кто поведёт людей на гибель.

Можно опять возвращаться к тому вопросу, ответ на который у меня один: «Мы не рабы, рабы — не мы!» Как викинги, как другие грозные воины, я предпочитаю умереть с мечом в руке, чем сгнить в кандалах или от побоев ордынцев. У других иные мысли? Так покоряйтесь! Мне, таким, как я. Ведь рабу нужно только то, чтобы хозяин был не злой. Я не злой. Накормлю, даже трогать не стану.

— Быть Кругу! — выкрикнул атаман. — Трое на трое, смертным боем. Как по правде нашей, славных людей Реки. Я буду биться за свою правду, за то, чтобы вы жили и выжили ваши жёны. Чтобы народ речников не канул в реку Лету.

Я не перебивал атамана. Уверен, если бы это сделал, то несколько уменьшил пока ещё растущий рейтинг среди полуразбойничьего электората. Пусть он скажет свою правду, а я скажу свою.

— И я принимаю вызов на суд Божий и стану в Круг. За свою правду, За честь и достоинство свои, что лучше сложить буйную голову чем жену свою отдавать ворогу. Чем дочерей своих подкладывать под молодых отроков вражьих. Чем отдавать последнее, что есть в доме и детей обрекать на голод. Но самое главное — честь и достоинство Бродников… Этим не торгуют. И не будет речным мужем тот, кто покорился и голову склонил. Он лишь будет бабой, и так может случится, что ворог спутает такого слабого труса с другой бабой, — выкрикивал я, задевая людей явно за живое.

Можно сколько угодно бить себя в грудь, кричать, что Бродники — славные. Но если этой славы нет, если есть позор поражений, если приходится каждому встречному воину с азиатской наружностью гнуть спину, терпеть, когда он прямо на глазах будет «пользовать» жену — не знаю, кем нужно быть, чтобы промолчать на это. Уж точно не мужчиной.

Ещё и напугал, что ордынцы могут спутать такого слабого мужа с бабой… Пусть в этом времени семейные ценности — крайне размытое понятие, хотя они точно присутствуют. Но то, что и сейчас, как и в будущем, в России определённые извращения запрещены — факт. И каждого мужика можно пугать этими извращениями. Убоится пуще врага страшного.

Что ж, слова сказаны. Гора нынче, на которой сидят бродники, словно бы тот пчелиный улей, растревожена. Люди переговариваются друг с другом, сплошной неразборчивый гул доносится от смущённых бродников.

Наверняка найдутся те, кто будет во многом сомневаться. И сомнения эти продлятся только лишь до того момента, когда кто-то из нас с Туром останется в живых, а другой убитым лежать на талом снегу.

Ведь в этом времени поединок считается Судом Божьим. И считается, что именно Господь Бог или старые боги решают, кому побеждать. Оттого и выходит: за победителем всегда правда.

Три на три… У бродников число «три» почему-то считается сакральным, хотя я среди них не наблюдаю верящих в Святую Троицу. Тем более что до реформы Никона ещё далеко, и крестятся все двоеперстием. Но не время думать, почему именно три.

Время думать, кого я ещё выставлю рядом с собой. Впрочем, несмотря на то, что в моём отряде все достойные воины, двое из них всё же больше мне помощники, чем остальные.

Обидно будет всё-таки умирать. Надеюсь, что хоть что-то я уже успел сделать в этом времени. Впрочем, в сторону сомнения!

Я решительно посмотрел в глаза Туру. Что ж, теперь придётся показывать свои навыки владения мечом.

— Я принимаю твой вызов и нынче же облачусь в броню, и тогда…

— Бой будет смертным. Лишь только нагие телеса и оружие, без щитов, — с обречённой решительностью говорил Тур.

Я чуть было не стушевался. Действительно, мужик идёт ва-банк.

— И без Дюжа! — прошипел атаман, но так, чтобы слашал только я.

— Без Дюжа? А вот это указывать ты не вправе, — ответил я, а потом ещё повернулся к холму и обратился к бродникам: — Атаман решил удалить одного из моих ратных, требует, как бы я заменил одного воина своего. Вправе ли он на то, люд честной?

Гул недовольства был мне ответом. А людям нравится, когда у них спрашивают и когда они сами определяют, кто прав, а кто виноват. Толпа — она такая.

Туру ничего не оставалось делать, как подчиниться мнению большинства. Более того, я видел в этом человеке решимость не победить, а скорее умереть с честью, в бою. Он все больше смотрит на происходящее, как смертью своей не допустить собственного поругания и позора.

Вопреки всему, даже тому, что на меня совершенно точно было покушение, я невольно проникался уважением к атаману. Ведь, по сути, он готов умереть за свои убеждения. Считает, что единственно верным решением будет сохранять бродников в ордынской воле.

Это не моя позиция. Но если человек не трус, если он готов до смерти биться за свои идеалы, и если эти идеалы хотя бы немного, но наполнены идеями гуманизма, это подкупает. Другое дело, если человек фанатично борется за безоговорочно преступную идеологию.

Но ведь и у меня есть своя правда.

Дюж разделся. М-да… Он, конечно, всё ещё с изрядным количеством жира, но раздетым до пояса кажется ещё больше и страшнее. Волосатый-то какой! Вот и верь, что неандертальцы вымерли. Впрочем, эти древние люди были и ниже и по-жиже.

Я заметил, как один из воинов атамана отказывается участвовать в Божьем суде. Трус? Или не согласен со своим атаманом? Пока это личное дело воина, ну и атамана. Все после, буду разбираться кто есть кто, если… когда выживу.

— Ратмир! Что на груди у тебя? — выкрикнул один из «зрителей».

Рассмотрели, значит, наконец, мой шрам.

— То я был почитай, что убит, но выжил, и сразил четверых ордынцев, — выкрикивал я.

Вот пусть и думают. Люди и в будущем склонны верить порой в то, что уже принято ложью. А многие, так и в мистику подаются. Что уж говорить про нынешних хроноаборигенов.

И тут стал раздеваться Коловрат. Его поджарое,