Новая Эпоха - Илья Городчиков

— Вернёшься, — твёрдо сказал я. — Ты мне ещё нужен.

Он усмехнулся, тронул поводья, и отряд двинулся в путь. Я смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за холмом, и думал о том, что сейчас решается судьба не только колонии, но и всего, что мы строили годами.

Три недели прошли в томительном ожидании. Город жил своей жизнью — стучали топоры, звенели молоты, дети бегали по улицам, торговцы зазывали покупателей. Но над всем этим висело напряжение, какое бывает перед грозой. Люди говорили тише, чаще поглядывали на юг, и даже собаки лаяли как-то тревожно.

Обручев гнал стройку железной дороги. За эти недели уложили ещё две версты рельсов, поставили мост через ручей, начали возводить разъезд у предгорий. Работали в три смены, при свете факелов, и каждый понимал: каждая проложенная верста приближает нас к независимости.

Рогов муштровал ополчение. Теперь каждый взрослый мужчина в городе умел стрелять, заряжать ружьё и держать строй. Даже китайцы, которые поначалу отказывались брать в руки оружие, после нескольких занятий освоились и теперь ходили в строю наравне с русскими.

Токеах гонял разведчиков в горы. Они уходили на неделю, возвращались, отдыхали день и снова уходили. Приносили вести о том, что за хребтом тихо, что индейцы затаились, что белых не видно. Но я знал: тишина эта обманчива. Они ждут. Ждут, чем кончатся наши переговоры с Мексикой.

На двадцать первый день дозорные на южной вышке заметили всадников. Я выехал навстречу сам, взяв с собой десяток казаков. Сердце колотилось где-то в горле — слишком многое зависело от того, с чем вернутся наши посланцы.

Финн выглядел усталым, но довольным. Лицо обветрилось, осунулось, но глаза горели тем особым огнём, какой бывает у людей, провернувших трудное дело. Дон Мигель держался в седле с достоинством, хотя я видел, что он едва не падает от усталости.

— Ну? — спросил я, когда они спешились.

— Получилось, — Финн широко улыбнулся, обнажив щербину на месте давно выбитого зуба. — Не сразу, но получилось.

— Рассказывай.

— В Ратуше. Там и расскажу, — он кивнул на свои грязные одежды. — И переодеться бы не мешало. А то на послов не похожи.

Через час мы сидели в зале заседаний. Финн, отмытый и переодетый, пил чай большими глотками и рассказывал. Дон Мигель вставлял замечания, поправлял детали, но в целом картина была ясна.

— Сначала нас не хотели слушать, — говорил ирландец. — Эти генералы в Мехико — они же думают только о том, как бы удержать власть. Мы пришли, а там очередной переворот. Президент новый, старый сбежал, министры меняются каждый день.

— Как же вы договорились?

— А мы не с ними договаривались. — Финн усмехнулся. — Ван Линь дал нам контакты купцов. Самых богатых, тех, кто кормит всю эту политическую братию. Мы пришли к ним и сказали: хотите дешёвый шёлк? Хотите прямой доступ к русскому золоту? Тогда помогите нам продавить решение.

— И они помогли?

— Ещё как. У них там целая сеть. Один купец связан с министром финансов, другой — с генералом, командующим гарнизоном, третий — с самим президентом. Мы им показали образцы, пообещали эксклюзивные контракты, и они забегали.

Дон Мигель добавил:

— В итоге мы встретились с временным президентом. Он, конечно, хорохорился, говорил о национальных интересах, о старых границах. Но когда мы положили на стол проект договора, где предлагали заём в пятьдесят тысяч песо под три процента годовых и торговые преференции для мексиканских купцов в Русской Гавани, он сразу подобрел.

— Пятьдесят тысяч? — переспросил я. — Это много.

— Это меньше, чем война, — парировал Финн. — И они будут платить проценты. А если не заплатят — мы потребуем компенсацию землёй. Но это потом.

Я развернул договор, который они привезли. Несколько листов, исписанных мелким почерком на испанском и русском. Границы, торговля, заём, права граждан, экстерриториальность… Всё, о чём мы мечтали.

— Они подписали?

— Подписали. Временный президент, министр финансов и ещё трое свидетелей. Печати поставили. Теперь это официальный документ.

Я посмотрел на Лукова. Тот развёл руками — мол, не ожидал.

— А что с тем генералом, который хотел войны? — спросил Рогов.

— А этого генерала, — Финн понизил голос, — через неделю после нашего приезда сместили. Говорят, его люди нашли общий язык с нашими купцами или просто кому-то не понравились его взаимоотношения с коллегами. Теперь он в отставке и пишет мемуары где-то в провинции, выращивая авокадо или что они там любят.

Я откинулся на спинку стула. Гора с плеч. Не сразу, но свалилась. Война откладывалась. А может, и отменялась вовсе.

— Молодцы, — сказал я. — Всех представить к награде. Финн, дон Мигель — вы сделали невозможное. Спасибо.

Финн отмахнулся.

— Работа такая. Но знаете, господин Правитель, я вот что понял. В Мехико сейчас такой бардак, что если мы не будем туда лезть, они сами себя съедят. А если будем аккуратно подкармливать нужных людей — они будут нашими руками и ногами.

— Ты предлагаешь создать агентурную сеть в Мексике?

— Почему бы и нет? У нас есть люди, есть деньги, есть товары, которые им нужны. Если мы будем знать всё, что происходит в Мехико, раньше, чем об этом узнают местные газеты, мы сможем влиять на события.

Я задумался. Идея была здравая. И очень опасная. Если об этом узнают в Петербурге, нас могут обвинить в создании тайной дипломатии, в нарушении суверенитета… Но если не узнают…

— Хорошо, — сказал я. — Подумаем. Но не сегодня. Сегодня — праздник. Войны не будет.

Вечером город гулял. Жгли костры, пели песни, пили вино и пульке, которое привезли с собой мексиканцы. Русские плясали вприсядку, индейцы били в бубны, китайцы запускали фонарики. Даже татары, обычно державшиеся особняком, вышли на площадь и угощали всех вяленой кониной.

Я стоял на балконе Ратуши и смотрел на это море огней, на людей, которые смеялись и обнимались, забыв на время о своих обидах и разногласиях. Рядом стоял Луков, курил трубку и тоже молчал.

— Знаешь, Павел Олегович, — сказал он наконец, — я ведь никогда не думал, что доживу до такого. Чтобы русские, индейцы, китайцы, мексиканцы — и все вместе, под одним флагом. И не враги, а… соседи. Семья почти.

— Семья, — повторил я. — Только семья большая.