Новая Эпоха - Илья Городчиков

— А завтра что?

— Завтра работать. Дорогу строить, заводы запускать, школу открывать. Жизнь не ждёт, товарищ штабс-капитан.

Глава 6

Постепенно наступала осень с её обильными осадками, уходящим теплом, падающими листьями и уходящими надеждами на что-то лучшее. Я вышел из дома и направился к окраине города, где среди молодых дубов и начинающих желтеть клёнов стояло новое деревянное здание. Двухэтажное, крепко срубленное, с широкими окнами и высоким крыльцом. Над входом — вывеска, написанная по трафарету, но старательно: «Русско-Американское светское училище».

Отец Пётр и дон Мигель трудились над проектом всё лето. Собирали средства, уговаривали родителей, искали учителей, закупали бумагу и книги. И вот школа распахнула двери.

Я поднялся на крыльцо, толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло свежим деревом, краской и тем особым запахом нового начинания. В просторном холле отец Пётр в парадной рясе раздавал последние указания двум женщинам в простых платьях. Дон Мигель стоял у дверей в классы, сверяясь со списками.

— Павел Олегович, — священник подошёл, взял под руку. — Рад, что вы пришли. Дети уже собираются.

Мы прошли по коридору. Из-за одной двери доносился топот и детские голоса, из-за другой — тишина. Отец Пётр открыл дверь первого класса.

Комната была залита утренним светом из трёх больших окон. Вдоль стен стояли парты — грубо сколоченные, но добротные. За ними сидели дети. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары — все вместе, вперемешку. Кто-то в рубахах, кто-то в национальных одеждах, кто-то в холщовых штанах. Они смотрели на доску, где молодая женщина в строгом тёмном платье выводила мелом буквы.

Я остановился у входа, не желая мешать. Учительница повернулась к классу, поправила выбившуюся прядь волос. Лет двадцати пяти, с твёрдым взглядом и спокойными, уверенными движениями. Дети слушали её с удивительным вниманием.

Она объясняла просто и понятно. Показывала, как складываются буквы в слоги, как слоги в слова. Дети повторяли хором, писали на грифельных досках. Русские и индейские, китайские и мексиканские лица — все склонялись над партами, выводя первые в жизни буквы. Я смотрел на них и думал, что именно здесь, в этой комнате, сейчас решается будущее колонии.

Когда урок закончился, дети с шумом высыпали в коридор. Я вышел следом, и в этот момент в дальнем конце коридора раздался топот и детский крик.

Двое мальчишек сцепились у входа в класс. Русский, лет десяти, в холщовой рубахе, и индеец, чуть постарше, с ещё не стёртой боевой раскраской на щеках. Они катались по полу, молотя друг друга кулаками. Вокруг толпились дети, кто-то кричал, кто-то смеялся.

Я шагнул вперёд, схватил обоих за шиворот и разнял с силой, от которой они отлетели к противоположным стенам. Коридор мгновенно затих.

Мальчишки замерли, тяжело дыша. Русский — светловолосый, с разбитой губой, индеец — с подбитым глазом и расцарапанной щекой. Оба смотрели исподлобья.

Я переводил взгляд с одного на другого, ожидая объяснений. Молчание затягивалось.

— Он первый начал! — выпалил наконец русский, показывая пальцем на индейца. — Он назвал меня бледнолицым!

— А он обозвал меня дикарём! — тут же отозвался индеец.

Я смотрел на них. Оба злые, обиженные, уверенные в своей правоте. За их спинами замерли остальные дети. В конце коридора стояла учительница, наблюдавшая за происходящим.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Петька, — буркнул русский.

— Ворон, — индеец назвал своё имя на английском, но тут же поправился: — Константин. Меня окрестили Константином.

Я кивнул.

— Значит, Константин и Пётр. Хорошие имена. Русские имена. Вы оба крещёные, оба живёте в одном городе, под одним флагом. И дерётесь, как враги.

Они молчали, потупившись.

— Вы знаете, что наши враги только и ждут, когда мы перессоримся? Англичане, американцы — они мечтают, чтобы русские враждовали с индейцами, китайцы с мексиканцами. Потому что тогда нас легко будет победить.

Мальчишки переглянулись.

— Пожмите друг другу руки и извинитесь.

Они помедлили, но потом шагнули друг к другу, неуклюже пожали руки, пробормотали что-то невнятное.

— А теперь на урок. И чтобы больше никаких драк.

Дети разошлись по классам. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как уходит напряжение. Ко мне подошла учительница.

— Спасибо, господин Правитель, — тихо сказала она. — Вы очень доходчиво объяснили.

— Елена Ивановна? — спросил я, вспоминая, что говорил о ней отец Пётр.

Она кивнула.

— Вы действительно думаете, что школа поможет? — спросил я.

— Уверена, — ответила она. — Дети, которые выросли вместе, будут иначе относиться друг к другу. Не так, как их родители.

Я посмотрел на неё внимательно. В её глазах горела та же решимость, что я видел у первых поселенцев, когда мы только начинали.

— Тяжело вам здесь?

— Тяжело, — призналась она. — Но интересно. Они все хотят учиться. Даже те, кто сначала вредничал.

День в школе пролетел незаметно. Я просидел на всех уроках, наблюдая, как дети осваивают грамоту, как пытаются выводить буквы. Елена вела уроки с удивительным терпением. Когда русский мальчик ошибался, она поправляла мягко. Когда индеец не понимал значения слова, объясняла на примерах, рисунками на доске.

После обеда, когда дети разошлись по домам, я задержался в классе. Елена собирала тетради, раскладывала их по стопкам. Я рассматривал рисунки на стенах — детские попытки изобразить город, море, корабли.

— Красиво, — сказал я, указывая на один рисунок.

— Это Константин рисовал, — ответила она, не оборачиваясь. — Тот самый, что дрался. У него хорошо получается.

Я взял рисунок в руки. Индеец изобразил охоту — всадники, летящие стрелы, олени. Движение чувствовалось в каждой линии.

— Талант, — сказал я.

— Многие талантливы, — Елена повернулась ко мне. — Только не знают об этом. Им никто не говорил.

Вечером я сидел в кабинете и думал о школе, о детях, об учительнице с твёрдым взглядом. Передо мной лежал отчёт Обручева о строительстве железной дороги, донесение Финна о положении в Мехико, список жалоб и прошений от горожан. Но мысли возвращались к утреннему разговору, к драке мальчишек.

В дверь постучали. Вошёл отец Пётр.

— Павел Олегович, не помешал?

Я указал на стул. Священник сел, некоторое время молчал, глядя на огонь свечи.

— Хорошее дело вы затеяли, — сказал он наконец. — Школа.

— Посмотрим, что