Истинная роза северных варваров - Татьяна Бэк

Обычно безразличное и спокойное лицо Каина исказилось. Вежливая маска сползла, обнажив нечто холодное, бездушное и бесконечно старое.

— Глупое дитя, — прошипел чужестранец. — Ты отказываешься от дара богов. Тогда я возьму своё иначе.

Он поднёс кристалл к губам и прошептал что-то на языке, от которого встали дыбом волосы на затылке — скрипучие, шипящие звуки, не предназначенные для человеческой гортани. Чаша перед ним затряслась, из неё повалил чёрный, вонючий дым. Но он не потянулся вверх, а пополз по полу, как живой, прямо к источнику.

И источник вдруг закипел. Вода потемнела, стала тёмной, маслянистой. Пар над ней приобрёл ядовито-зелёный оттенок, а растения вокруг мгновенно почернели и рассыпались в труху.

Я почувствовала боль, — острую, режущую, будто кто-то воткнул нож в самую сердцевину моего дара, в ту связь с землёй, что жила во мне. Я вскрикнула и упала на колени, хватаясь за грудь, где пылал тройной символ. Он горел теперь не теплом, а леденящим жжением.

— Видишь? Жизнь и смерть — две стороны одной медали. Ты можешь давать жизнь… а я могу забирать её. Отдай мне добровольно то, что связывает тебя с этой землёй и с братьями, или я вырву это через боль. А их… — Каин кивнул в сторону входа, — их сила, которую я пробужу через страдание, будет принадлежать мне.

Я знала лишь одно: мою силу буду защищать до последней капли крови. Ведь в этом чуждом для меня мире наконец-то обрела дом.

Глава 19

Внезапно в пещеру ворвался звериный рёв, полный такой ярости и боли, что камни задрожали. В дверном проёме, залитые красным светом заката, стояли Хеймдар и Хельги. Но это были не совсем они.

Мужчины не превратились. Но… изменились. Их тела будто выросли, стали массивнее. Глаза Хеймдара пылали чисто звериным золотым огнём, а из его сжатых кулаков, казалось, вот-вот пробьются когти. Хельги же стоял, изогнувшись, и от него исходила волна такого пронизывающего, ледяного бешенства, что даже Каин на мгновение отступил. На их обнажённых руках наши общие метки светились ослепительно, яростно, будто сражаясь с чёрным символом на предплечье Хельги.

Истинные чувствовали мою боль. Их дикая, медвежья суть, та самая, что дремала в крови, отозвалась на агонию нашей связи.

Каин засмеялся — сухой, трескучий звук, от которого мороз пробежал по коже.

— Отлично! Вы сами пришли! Кровь Медведей уже кипит! Теперь только толчок…

Он направил чёрный дым из чаши прямо на братьев, но они не отступили. Хеймдар издал ещё один рёв и бросился вперёд, не на Каина, а к чёрной воде источника, словно инстинктивно понимая, что нужно уничтожить источник скверны. Светлые глаза Хельги сузились от боли и ярости, он шагнул ко мне, чтобы прикрыть собой, но его движения было скованными, будто чёрная метка на руке тянула его назад, к Каину.

Я лежала на камнях, теряя силы, видя, как тёмная магия отравляет святое место и разрывает на части ту хрупкую нить, что только начала связывать нас троих. И в этот миг отчаяния внезапно вспомнила не о силе, а о простом: о первом своём прикосновении к цветку. Не о власти над жизнью, а о любопытстве, о жалости, о желании просто… увидеть красоту.

Из последних сил протянула руку не к братьям, не к Каину, а к ближайшему уцелевшему ростку папоротника, чахлому и поблёкшему, у самого края отравленной воды. Я коснулась его дрожащими пальцами, отдавая ему не силу роста, а свою боль, свой страх, свою ярость и свою… надежду. Ту самую надежду, что горела во мне, несмотря ни на что.

И случилось не то, что в первую ночь: росток не расцвёл буйно. Он… вобрал в себя тень. Ядовитый дым, ползущий по полу, вдруг потянулся к моим пальцам, к этому жалкому растению, и стал впитываться в него. Папоротник чернел, корчился, но не умирал. Он превращался во что-то иное — тёмное, колючее, покрытое чем-то вроде чёрного хрусталя. И из него пошла обратная волна — не жизни, и не смерти. А чистого, безжалостного отрицания чужой, навязанной воли.

Этот импульс, тупой и прямой, как росчерк топора, ударил в чашу в руках Каина. Тёмный камень треснул с оглушительным хрустом, а чёрный дым иссяк. Чужеземец вскрикнул — впервые по-настоящему, от боли и ярости — и отшатнулся.

Хеймдар, добежавший до воды, замер, глядя на чёрную, но уже переставшую кипеть влагу. Хельги, освобождённый от тянущего его влияния, рухнул рядом со мной на колени, хватая мою руку. Его пальцы были ледяными, но дарящими поддержку.

Пещера затихла. Яд был остановлен, но не уничтожен: он висел в воздухе, в почерневшей воде, в сгоревших растениях… И в чёрной метке на руке Хельги.

Каин выпрямился на другом конце пещеры. Его жёлтые глаза метали молнии чистой ненависти.

— Ты… ты не понимаешь, что сделала, — прошипел он. — Ты отгородилась от истины. Но это не конец. Я нашёл вас и вернусь, когда сила созреет… или когда ваши раздоры снова приведут вас ко мне.

Он свистнул, и из теней выскочили его странные звери. С ними он отступил вглубь пещеры, в один из тёмных, неисследованных проходов, и скрылся в темноте.

Опасность миновала, но осталась рана. Глубокая, отравленная. В пещере, в нашей связи, и в доверии между братьями.

Глава 20

Я лежала на холодном камне, выжатая как тряпка, держась за ледяную руку Хельги. Хеймдар стоял над нами, его огромная тень закрывала весь окружающий мир, а дыхание было тяжёлым, свистящим, как у раненого зверя.

— Что… что это было на тебе, Хел? — выдохнул Хеймдар, и его голос был хриплым от сдерживаемой ярости, направленной теперь не на врага, а на брата. — Эта чёрная пакость?

Хельги попытался отдёрнуть руку, но я слабо сжала её пальцы, не давая. Его лицо, обычно безупречно холодное, было искажено болью. Чёрный знак, похожий на шрам, пылал на его коже зловещим лиловым светом.

— Это был… ключ, — пробормотал он, но в его голосе не было уверенности, только отчаяние. — Каин сказал… он обещал…

— Этот тёмный маг обещал власть⁈ — взревел Хеймдар, и его кулак обрушился на ближайший каменный выступ, осыпав нас мелкими осколками. — И ты, с твоим умом, твоей хитростью, купился на самую примитивную лесть! Ты чуть не погубил Розу! Чуть не погубил нас всех!

Хеймдар наклонился, и его лицо, сведённое гримасой ярости, оказалось в сантиметрах от лица брата.

— И ради чего?