Истинная роза северных варваров - Татьяна Бэк

Хельги зарычал в ответ — не по-человечьи, а низко, из самой груди. Он резко дёрнулся, вырвал руку из моей слабой хватки и встал, шатаясь.

— Не смей! — прошипел он, и в его светлых глазах бушевала теперь не холодная злоба, а такая же дикая, необузданная ярость, как у брата. Чёрный знак, казалось, подпитывал её, искажая саму суть этого мужчины.

— Ты всегда считал меня слабым! Мозгастым уродцем, который не может драться как ты! Я искал способ стать равным! Стать тем, кто действительно нужен роду, а не просто грубой силой!

— Равным? — Хеймдар выпрямился, и его презрение было острее любого клинка. — Ты стал марионеткой чужака! Посмотри на себя! На свою метку! Она горит его ядом! Ты не наш, Хельги. Ты помечен.

Это слово, «помечен», прозвучало как приговор. Хельги вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Его взгляд упал на чёрный символ, и в нём мелькнул ужас, настоящий, глубинный ужас перед тем, во что он превращается. Затем этот ужас сменился яростью, направленной внутрь, и на брата.

Он бросился на Хеймдара, словно затравленный зверь: без техники, без расчёта. Просто удар кулаком, полный отчаяния и ненависти. Старший ярл принял удар на предплечье, даже не пошатнувшись, и ответил мощным толчком в грудь, отшвырнув брата к стене пещеры. Звук удара тела о камень был глухим и страшным.

— Прекратите! — закричала я, пытаясь подняться. Боль в груди от разрыва связи с осквернённой землёй была невыносима, но вид того, как мои истинные крушат друг друга, был хуже. — Вы играете на руку Каину! Он этого и хотел!

Но варвары не слышали или не хотели слышать. Хельги, оттолкнувшись от стены, снова ринулся в атаку. Теперь в его движениях была звериная, неукротимая злость, подогреваемая чёрной меткой. Он был быстр, как змея, и яростен, как раненый медведь. Хеймдар, всегда полагавшийся на грубую силу, впервые встретил противника, который дрался с тем же диким безумием, что и он сам, но приправленным холодной, отточенной жестокостью Хельги.

Вот она, — сила их братской связи, вывернутая наизнанку ядом Каина. Варвары молча, с хрипами и стонами, наносили друг другу удары, ломая носы, разбивая губы в кровь, сдирая кожу на костяшках. Камень под их ногами становился скользким от крови — их общей, медвежьей крови, которая теперь лилась понапрасну.

Я ползла к ним, рыдая от бессилия и боли, но мои силы были на исходе. Метка на груди едва теплилась. И тогда я поняла… Братья дрались не только из-за обиды или тщеславия, а потому что моя слабость, осквернение пещеры, угроза Каина — всё это ударило по их самой сути: по инстинкту защищать своё. И этот инстинкт, извращённый, направленный друг на друга, убивал их.

Пусть я не могла встать между ними, но могла… отвлечь. Тем, что всегда было моим оружием — упрямством и готовностью идти до конца.

Собрав последние крохи сил, поползла не к ним, а к источнику, — к чёрной, мёртвой воде, которая всё ещё пузырилась остатками яда. Это было безумием, но я уже ничего не боялась.

— Если вы не остановитесь, — крикнула я, и мой голос сорвался на визг, — я войду в неё! Войду в эту отраву! Может, тогда вы поймёте, ради чего вы здесь бьётесь!

Закусив губу до крови, сунула руку в чёрную воду.

Агония была мгновенной и всепоглощающей. Это было чувство, будто миллионы ржавых игл впиваются в кожу, в плоть, в саму кость, высасывая жизнь, волю, надежду. Я закричала, но не отдёрнула руку, продолжая смотреть на истинных сквозь пелену слёз и боли.

И это подействовало.

Глава 21

Мужчины замерли одновременно. Хеймдар, занёсший руку для очередного удара, и Хельги, готовившийся к броску. Они наконец-то увидели меня, мою руку в чёрной воде, искажённое болью лицо.

— Нет! — проревел Хеймдар, и в его голосе была уже не ярость, а животный ужас.

— Роза, ты с ума сошла! — вскрикнул Хельги, и его голос дрогнул.

Мужчины бросились ко мне, забыв про драку. Две пары сильных рук схватили меня, выдернули из воды. Моя рука была чёрной до локтя, и страшное, тёмное пятно медленно ползло вверх по жилам. Боль была невыносимой.

Хеймдар прижал меня к своей окровавленной груди, пытаясь согреть, хотя я горела изнутри ледяным огнём. Хельги, рыча от отчаяния, сорвал с себя часть рубахи и попытался стереть с моей кожи чёрную слизь, но она въелась.

— Дура… глупая, отчаянная дура, — бормотал старший из братьев, а его руки дрожали.

— Что мы наделали… — прошептал Хельги, глядя на свою чёрную метку, а затем на мою отравленную руку. Его лицо стало пепельным. — Это я… это из-за меня…

И тут, в этом круговороте боли, вины и отчаяния, наша связь отозвалась. Все три метки — у меня на груди, у них на руках и предплечьях — вспыхнули одновременно тревожным, алым светом, как сигнал бедствия. И это был не просто свет, а волна чистой, нефильтрованной эмоции, хлынувшая по этой новой, хрупкой связи между нами.

Я почувствовала боль истинных — физическую от побоев, душевную от предательства и страха. Они ощутили мою агонию.

Хельги вскрикнул, схватившись за голову, будто в неё вогнали гвоздь. Хеймдар просто застонал, прижимая меня ещё сильнее.

Но в этом страдании было и очищение. Яд Каина пытался разорвать нас. Наша собственная глупость и гордыня — тоже. Но эта общая, невыносимая боль… она нас сплавила. Не в любви, не в страсти, а в осознании простой и страшной правды: мы в одной лодке.

С трудом подняла здоровую руку и схватила Хельги за запястье, прямо над чёрной меткой. Пальцами, всё ещё дрожащими от боли в другой руке, я вцепилась в него.

— Вытащи… его яд… из меня, — выдохнула, глядя ему в глаза. — Ты впустил его в себя. Помоги… вытащить из меня. Вместе.

Мужчина смотрел на меня с немым ужасом, но затем кивнул — коротко, решительно. Он положил свою руку с чёрным знаком поверх моей отравленной. Хеймдар, не понимая до конца, но чувствуя необходимость, положил свою огромную ладонь поверх наших.

Я сосредоточилась на своём даре, не на том, чтобы давать жизнь, а на том, чтобы удерживать её, не позволяя яду подняться выше к сердцу. Хельги, стиснув зубы, направлял всю свою волю, весь свой холодный, острый ум на то, чтобы вытянуть яд из меня через ту самую связь, что он позволил Каину установить с собой.