Истинная роза северных варваров - Татьяна Бэк

превратился в пылающую стену между руками мужчин и моей кожей. Я сама не помнила, как вцепилась пальцами в меховые обмотки на плечах Хеймдара, чувствуя под тканью железную твердь его мускулов. Другой рукой я схватила косу Хельги, втягивая его ещё ближе, в этот безумный танец страсти.

Хеймдар оборвал поцелуй, его дыхание было тяжёлым и рваным.

— Рубаха… — прохрипел он. — Она мешает. Я хочу видеть тебя всю!

Его пальцы нашли шнуровку у моего плеча и грубо дёрнули. Один резкий рывок — и ткань лопнула с тихим шелестом, сползла с плеча, обнажив грудь. Холодный воздух пещеры обжёг кожу, но тут же его сменило жаркое дыхание Хельги. Он отвёл голову, его светлые глаза, расширенные от страсти, скользнули по обнажённой коже, и в них было не просто желание, а благоговейный, алчный восторг коллекционера, нашедшего совершенный артефакт.

— Прекрасно, — прошептал он, и его голос звучал сдавленно. — Знаки… они и здесь.

И правда, на нежной коже над грудью, там, где ещё минуту назад была ткань, теперь мерцал тот же тройной символ — меньше, изящнее, но от этого не менее властный.

Хеймдар не стал смотреть. Он вкусил: его губы, а затем и язык, грубый и горячий, обжигающе коснулись этой метки. Я застонала и невольно выгнулась навстречу, и мужчина, почувствовав моё нетерпение, жадно втянул в рот затвердевшую вишенка соска.

Невольно закричала, вернее, из горла вырвался сдавленный стон, когда волны невыносимого удовольствия ударили от этого места прямо в низ живота, заставив его сжаться в тугой, болезненно-сладостный комок.

Хельги наблюдал секунду, его глаза пылали, а затем его руки скользнули ко мне на спину, притягивая меня к себе так, чтобы моя обнажённая грудь теснее прижималась к грубой коже его жилета. Он приник губами к моему плечу, к месту укуса, и начал зализывать ранку долгими, медленными, невероятно чувственными движениями языка. Его руки скользили по спине под порванной рубахой, а пальцы — холодные и точные, находили каждый позвонок, каждый напряжённый мускул, заставляя их расслабляться под его волей.

Я была настянута между этими мужчинами, как струна. С одной стороны — грубая, всепоглощающая стихия Хеймдара, сжигающая всё на своём пути. С другой — изощрённый, проникающий холод Хельги, опутывающий каждую клетку. И я, посередине, была полем их битвы и местом примирения одновременно. Моё тело горело и леденело, трепетало от невыносимой нежности и рвалось в клочья от дикой страсти.

Хеймдар, оторвавшись от моей груди, поднял на меня взгляд. Его губы блестели. В его сине-зелёных глазах бушевала настоящая буря.

— Я хочу слышать, как ты кричишь, — прохрипел он. — От удовольствия.

И его рука, огромная и властная, скользнула между моих ног, поверх одежды, но с такой поразительной точностью, что весь мир сузился до одной пылающей точки, которую мужчина нашёл, будто знал моё тело лучше, чем я сама.

Глава 14

Я взвыла, запрокидывая голову, и мой крик был подхвачен и заглушён поцелуем Хельги. Он целовал меня, вбирая в себя каждый звук, каждую дрожь, и его рука при этом легла поверх руки брата, не убирая, а усиливая давление, направляя его, делая ласку ещё более невыносимо-сладкой.

Мы были на краю. На острейшей грани, где каждая клетка тела кричала о необходимости слияния, о снятии этих последних, жалких преград из одежды. Жар, исходивший от нас троих, был таким сильным, что казалось, вот-вот закипит вода в источнике. Вокруг, будто в ответ на нашу бурю, растения начали расти с пугающей, магической скоростью, обвивая ноги нежными, но цепкими побегами, осыпая нас пыльцой и лепестками.

И тут из темноты, тихо, но неоспоримо, прозвучал голос Эйвинда:

— Довольно.

Одно слово… Произнесённое негромко, но с такой силой и уверенностью, что мы трое замерли, как будто окаченные ледяной водой. Хеймдар резко отнял руку, его грудь тяжело вздымалась. Хельги медленно, нехотя, оторвал губы от моих, и в его глазах читалась ярость, граничащая с безумием, от того, что его прервали.

— Вы раскрыли дар истинной для земли, — продолжил старик, выходя на свет. Его древнее лицо было серьёзно. — И пробудили в ней и в себе ту силу, что может кормить род. Но соединить плоть сейчас — значит смешать огонь с порохом внутри кузницы. Вы можете взорвать то, что только что создали. Её сила, ваша новая связь — они хрупки, как первый росток. Им нужно укорениться, окрепнуть.

Шаман посмотрел на нас, на наши разгорячённые, полуобнажённые тела, на глаза, полные неутолённого голода.

— Отведите её в общий шатёр и лягте рядом. Дышите одним воздухом, чувствуйте жар друг друга через одежду. Но её плоть… плоть останется неприкосновенной. До первого урожая, до того, как сила земли, которую вы пробудили, даст плоды. Тогда соединение будет не разрушением, а благословением! — он вздохнул. — А сейчас любое проникновение может поглотить её целиком, обратив дар жизни в тлен. Вы хотите потерять это? Ради минутной слабости?

Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Хельги зажмурился, с силой выдохнув. Хеймдар сжал кулаки так, что кости затрещали, но кивнул — коротко, с трудом.

Я стояла, всё ещё дрожа, с разорванной рубахой, с кожей, пылающей от их прикосновений, с низом живота, сведённым мучительной, томительной пустотой. Это была какая-то невыносимая агония незавершённости. Но при этом вдруг испытала облегчение, потому что та сила, что бушевала между нами, была действительно страшна. И старик был прав.

Хеймдар первым пришёл в себя. Он снял свой тяжёлый плащ из волчьего меха и, не глядя на брата, укутал меня в него, скрывая моё обнажённое плечо, но не мог скрыть жар, исходивший от моего тела. Потом он просто подхватил меня на руки, как делал это в первый раз, но теперь это движение было не спасительным, а властным, утверждающим.

Хельги не протестовал. Он просто шёл рядом, и его пальцы вцепились в мою руку, лежавшую поверх плаща, с такой силой, что кисть должна была болеть, но боль терялась в море других ощущений.

Мы вышли из пещеры, из царства цветов и страсти, в холодную, звёздную ночь. Но внутри плаща, зажатая между двумя исполинами, я горела. Мы не пересекли последнюю черту, а остались на самой её кромке, дыша друг другом, зная, что впереди — долгие недели и месяцы этой пытки-искушения. Но понимали, что когда это, наконец, случится, это будет не просто соитие, а акт творения, слияния не только тел, но и судеб, и магии, и самого будущего целого народа.

И эта мысль была одновременно и ужасной, и самой сладостной