Истинная роза северных варваров - Татьяна Бэк

class="p1">Ноги дрожали и подгибались, но я из последних сил стояла между ними, чувствуя жар новых символов на коже. Ритуал не показал, кому из них принадлежу, а дал понять, что я — та самая грань, необходимая связь, что может держать в равновесии медвежью ярость одного и ледяной ум другого.

И когда я подняла голову, чтобы встретиться взглядом со всем родом, увидела не недоумение или гнев, а благоговейный, потрясённый трепет. Эти люди смотрели на меня, как на чудо, на знак, которого ждали сотни зим.

А потом Хеймдар протянул ко мне руку, — спокойно и бережно, словно это было для него привычно. И после мгновения колебания то же самое, медленно, как будто против своей воли, сделал Хельги.

Я посмотрела на их протянутые руки — одну грубую и сильную, другую — изящную и властную, положила свои ладони поверх их, соединив братьев через себя.

Тишина взорвалась, лагерь варваров наполнился рёвом. Это был звук ликования.

Глава 11

Торжественный гул после проявления меток постепенно сменился напряжённым, густым ожиданием. Ликование рода было искренним, но первобытным, и в нём явственно читался вопрос: «А что теперь?». Взгляды, полные суеверного трепета, жадно скользили по нам троим, выискивая подтверждения случившемуся чуду.

Именно в этот момент Хельги поднялся. Его лицо, уже вернувшее привычную маску контроля, было обращено не к брату и не к толпе, а только ко мне. В его светлых глазах горел не расчёт, а нечто более тёмное, более глубинное — торжествующая, почти хищная страсть. Он видел доказательство моей принадлежности ему: метку на своей коже, чувствовал её жар. И для его властной натуры следующий шаг был очевиден.

— Ритуал начат, но он должен быть завершён. Род увидел знак. Теперь он должен получить подтверждение во плоти! — мужской взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по мне с головы до ног, будто сдирая с меня новую, тёплую одежду. — Ты наша, Роза. И сегодня ночью мы это утвердим.

По толпе пробежал одобрительный, грубый ропот. Для многих это было логично: знак получен, теперь — зачатие новой силы. Хеймдар резко повернул голову к брату, на лице его вспыхнула знакомая ярость, но в ней теперь была и растерянность. Он чувствовал ту же необходимость, но что-то внутри — может, та самая новая метка на груди — протестовало против такой простоты, такой грубости.

И тут вперёд, расталкивая воинов своим дрожащим посохом, вышел древний шаман — тот самый, что говорил о Троице. Его имя было Эйвинд, и ему, как нашептала мне Ильва, было больше ста зим.

— Стой, сын моего сына! — его голос, хриплый и слабый, тем не менее, прорезал воздух как нож. Все замерли. Даже Хельги, стиснув челюсти, вынужден был обернуться. — Ты всё порушишь своей поспешностью! Ты видишь только тело, как молодой медведь, но не видишь сути!

Шаман подошёл ко мне так близко, что я почувствовала запах сухих трав и древней пыли, исходивший от его одежд. Его мутные глаза вглядывались не в моё лицо, а куда-то сквозь меня, в саму душу.

— Сила, что в ней… она не так проста. Она не только для соединения зверя и человека в потомках. Видение было ясным! Она — Сердце, точка равновесия. Но сердце — это не только любовь. Это — жизнь сама! — он ткнул посохом в землю у моих ног. — Видишь? Земля мёртвая, спит под снегом. А в ней… спит возможность. Сила нашего рода в ярости и мощи, но от одной мощи дети голодными остаются. Мы воины, но мы и люди. Нам нужен хлеб. Нам нужны плоды. Нам нужны коренья, что не в лесу надо искать, а растить у дома.

Старик обвёл взглядом ошеломлённую толпу, затаившую дыхание.

— Дар истинной… он не только в лоне, которое примет семя, но и в руках, что могут разбудить землю! В дыхании, что может согреть! В её прикосновении, от которого цветы распускаются в каменной темноте! Она — та, что может научить землю кормить нас! И если ты, Хельги, или ты, Хеймдар, войдёте в неё сейчас, как в простую женщину, вы погасите этот хрупкий, только что раскрывшийся цветок навсегда! Сперва надо открыть её дар для рода. И только тогда… только тогда соединение будет благословенным, а не губительным.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была столь давящей, что даже Хельги, чьё желание было почти осязаемым, замер, переваривая слова старика. Это была новая, невероятная идея. Варвары-земледельцы? Смешно. Но… метки на коже тоже были смешны, пока не проявились. И цветок в моих руках…

Хеймдар первый нарушил молчание. Он подошёл ко мне, его движение было не таким стремительным, как раньше, а более осознанным.

— Пещера, — сказал он, глядя мне в глаза. — Там ты это сделала. Там расцвёл цветок. Мы должны вернуться туда. Втроём.

Хельги хмыкнул, но протеста не было. В его взгляде теперь горел азарт исследователя, готового отложить немедленное удовлетворение ради большего открытия. И ещё — вызов. Вызов брату и самому себе. Кто из них первым коснётся тайны этой новой силы?

Глава 12

Мы шли к пещере в полной тишине, втроём. Только Эйвинд с Ильвой следовали за нами на почтительном расстоянии как свидетели. Вход в пещеру теперь казался не просто дырой в скале, а порталом. Внутри по-прежнему царил влажный, тёплый сумрак, освещённый призрачным светом из щелей. Воздух был густым, насыщенным запахом воды, камня и… ожидания.

Мы остановились у самого края источника. Вода тёмная, парная, поблёскивала в полумраке.

— Что нам делать? — спросил Хельги, но вопрос был обращён не ко мне, а к пространству пещеры, к самой её древней силе.

— То, что подскажет сама пещера, — тихо ответила, зная, что это правда. Я чувствовала пульсацию этого места, откликающуюся на жар меток у нас на груди.

Мне не верилось, что та женщина, которой я была раньше, теперь словно обрела глубинные магические знания, став новым человеком. Осталось ли во мне что-то от той Розы Капитоновны? Но сейчас было не время размышлять об этом.

Я медленно повернулась к мужчинам. Они стояли по обе стороны от меня, два исполина, такие разные и теперь связанные одной тайной. Глядя на них, сняла свой тёплую одежду, оставаясь только в тонкой льняной рубахе, которая тут же прилипла к коже от влажного воздуха. Я видела, как глотают слюну оба, как вспыхивают их глаза в темноте, но сейчас это был не просто голод плоти. Это был голод познания, голод по чуду.

— Прикоснитесь, —