Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Я прикинул: если положу того, что стоит зыркает, он рухнет аккурат поперёк дороги первому, загородит отход. Но спешить не стал. Пускай нагрузятся, обвешаются котелками, отяжелеют — чтоб не успели юркнуть в развалины.

Я ждал. Терпение снайпера — половина успешного дела, а может, и больше. Ряженые набрали воды, навьючились флягами и котелками на ремнях и двинулись было назад, к развалинам.

Я поймал в прицел платок, согнутую спину, край юбки — и на миг палец будто задеревенел, сам не пошёл на спуск. Всё во мне воспротивилось: баба же, не моги стрелять, как можно. А потом «баба» качнулась боком, и под драным подолом показался немецкий сапог. Вот теперь уж сомнений не осталось.

Выстрел.

Один из переодетых ткнулся лицом в землю. Второй среагировал мгновенно — будто и не человек упал перед ним, а так, бревно. Перепрыгнул через убитого резво и козликом, не сбавив шага, полетел в сторону укрытия. Котелки он выпустил из рук, а вот фляги так быстро не сбросишь, и они болтались на нём, колотились друг о друга, не давая ловко скрючить спину — так и бежал он к спасительным обломкам, лишь чуть пригнувшись.

Шустрый гад.

Ещё несколько шагов — и нырнёт за стену.

— Беги, фриц, беги, — шепнул я и повёл стволом, упреждая его перемещение, беря чуть впереди него. — В свой последний путь беги… сдохнешь уставшим.

Бах!

И ряженый, нелепо взмахнув руками и флягами, кувыркнулся наземь, зарылся в битый кирпич. В последний миг, переворачиваясь, он сверкнул в воздухе каблуками — немецкими сапогами доброго размера и с блестящими подковками, что никак не вязались с драным бабьим подолом.

* * *

Управившись с ряжеными водоносами, мы дотемна переждали в окопах, а как стемнело, двинулись дальше и под утро залегли в разбомблённой школе.

Посреди разрухи, крови и пыли многое здесь казалось странным. В груди всё-таки защемило, когда я смотрел на сломанный глобус в углу, на строки на школьной доске, выведенные мелом: «Классная работа». Чей-то последний урок.

Из выбитых окон хорошо просматривалось уцелевшее здание напротив — бывшая контора райпотребсоюза, невысокая, в два этажа, с облупленными колоннами у входа. Она была относительно цела. Даже стекла вставили кое-где, хотя больше, конечно, фанерой забито.

Теперь над этим входом висел огромный флаг. Посреди красного полотнища белел круг, а в нём чернела угловатая свастика — словно паучьи лапы, изломанные в стороны. Я нагляделся уже на эти «тряпки», а всё одно — всякий раз будто холодом тянуло и ненавистью опаляло до дрожи.

— Похоже, комендатура, — сообщил я Саяну.

Немцы, заняв здесь многие кварталы, уже пытались в глубине города наводить свои порядки, устраивали комендатуры, в которых работали и полевая жандармерия, и полицаи из числа предателей.

Мы заночевали в школе — спали на партах, всё лучше чем кирпич и бетон. Дежурили по очереди, днем собирались осмотреться, что да как. Когда не в окопах работали, то тактика у нас была другая — не самая быстрая, но верная. Сначала смотрим да примечаем, бывает, день или два. А потом уже бьём, выбирая дичь пожирней да посолиднее.

Утром к зданию комендатуры потянулось местное население. Часть народа явно согнали силой. Сгорбленные фигуры, серые испуганные лица, у кого-то узлы в руках — видимо, боялись, что домой уже не вернутся.

— Нехорошо. Людей вон как согнали, — тихо проговорил Саян, не отрываясь от щели. — Будто скот.

— Что задумали, черти? — отозвался я. — Бревна тащат и доски. Не к добру…

Тем временем к зданию, которое немцы приспособили под комендатуру, сгоняли всё больше и больше народу. Видно, постарались, вычистили хибары и подвалы в округе — гнали всех, кто попался: стариков, баб, подростков. А потом на улице появились деятельные мужики с белыми повязками на рукавах — явно не немцы, из местных служак-предателей. Полицаи, одним словом. Приволокли брёвна, доски, стали что-то сколачивать. Я приник к перископу, силясь разобрать, и недоброе предчувствие крепло, холодком расползалось в груди.

Когда над помостом вздыбилась П-образная перекладина, всё стало ясно. Виселица.

Полицаи наскоро вкопали брёвна, навесили перекладину, укрепили столбы косыми распорками.

— Что, Алексей? — тихо спросил Саян, лежавший у соседнего окна.

— Виселицу ладят, — процедил я. — Казнить кого-то будут. При народе хотят, суки. Чтоб в назидание.

— Худо с деревом обращаются, — проговорил Саян. — Из такого дом бы ставить, лодку делать, люльку дитю, а они петлю вяжут. Духи за такое спросят.

— Пока духи соберутся, мы с тобой за них, брат, спросим… Попробуем…

И тут среди согнанных на площадь мелькнул знакомый картуз. Сердце ёкнуло. Андрюшка! Тот самый мальчишка в отцовском картузе, на которого я смотрел как на сына полка. Толкался среди пригнанных, вертел головой.

Один из фрицев, проходя, отвесил ему подзатыльник — мол, не вертись под ногами. Андрюшка стерпел, втянул голову. Но едва немец отвернулся, плюнул ему вслед — не достал, конечно, только в пыль шлёпнулось за сапогом, но по лицу его видно, что хоть злость утолил.

— Вот шельмец, — невольно вырвалось у меня.

И ёкнуло в груди: ну зачем дразнить, дурачок? Но меня, грешным делом, так и обдало теплом за пацана. Не сломили его, не запугали.

Надо было его выручать, увести от греха подальше с этой площади, прочь от виселицы. Я достал из кармана осколок зеркальца — он не раз меня выручал. Подобрался к окну, куда добивало солнце, поймал лучик. Дождавшись, когда Андрюшка повернётся в мою сторону, я хотел дать ему короткий зайчик по лицу. Но нет… опасно.

Кто ещё увидит. Жду…

Андрюшка же замер, заозирался — будто понял, что кто-то его позвать хочет. Вижу — стал бочком, бочком пробираться сквозь толпу, прочь от помоста. Видать, и сам не хотел глядеть на казнь. Просочился мимо зазевавшихся полицаев, шмыгнул за угол, и — к развалинам.

Теперь он оказался с торца школы, где залегли мы с Саяном. Я перебрался к тому окну. Звать в голос нельзя, кругом немцы, а шепну — все одно не услышит. Я всё-таки поймал лучик зеркальцем, чиркнул ему по лицу.

Мальчишка остановился как вкопанный, сощурился, заслонился ладонью. Я чуть высунулся из тёмного проёма — так, чтоб он-то меня увидел, пусть как тень, а с площади никто не углядел, —