Жрец Хаоса. Книга ХVI - М. Борзых

сейчас существуем, потому что когда-то одному Ледяному Всаднику оказалось не похер. Он льдом и мечом объединил наших далёких предков в одну империю и смог сохранить хоть кого-то.

— Но ведь Саги на то и саги, чтобы пугать детей, — нахмурился Свенсон.

— Пугать и учить, Магнус, — поправил я того. — Долгая ночь — это не страшилка. Моя первостихия показала, что нас ожидает через пятнадцать лет. Вёльвы тоже в курсе, потому и пытаются по старинке вновь собрать северные земли воедино.

— Пророчество вёльв про взаимосвязь короны и смерть рода берёт оттуда исток?

— Именно. Так что нас ждут очень нервные годы, по истечению которых выживут далеко не все.

Оставив Свенсона переваривать услышанное, я взобрался на Гора и взмыл в небо.

* * *

Тьма была неправильной. Она словно принюхивалась — издали, диким зверем, присматриваясь к ней, изучая, пробуя на вкус саму её суть.

«Кто я?» — думала неприкаянная душа, пытаясь вспомнить хотя бы что-то о себе, о своём прошлом, о своей сущности.

«Где я?» — не менее важный вопрос.

«Как я здесь оказалась и почему?»

Чем дольше душа дрейфовала на волнах тьмы, тем плотнее становилась эта тьма, тем ощутимее было её присутствие — не как пустоты, но как чего-то живого, дышащего, мыслящего.

Говорят, существует миллион оттенков и полутонов между контрастным белым и чёрным. Сейчас, находясь в этом неизвестном месте, душа начинала различать миллионы оттенков тьмы: местами голодной — той, что хищно скалилась откуда-то с периферии сознания, — местами любопытной, иногда насторожённой, а иногда настолько тёплой, родной, словно объятия родной матери, в которых душа растворялась, точно зная, что здесь безопасно.

Душа не раз и не два пыталась заговорить с тьмой.

— Кто я? Зачем я здесь? Я же чувствую твой интерес. Помоги, подскажи.

Но тьма лишь смотрела. Иногда обнимала — мягко, почти невесомо, — успокаивая, когда, обессиленная попытками что-либо вспомнить, душа вновь растворялась во тьме.

Время потеряло свой счёт. Да и как считать, если нет смены дня и ночи, нет ощущения голода, усталости? Лишь волны безразличия подбирались всё ближе и ближе, грозя утянуть в серую, бесчувственную пустоту.

Но всё имеет конечное состояние. За горем приходит смирение. После счастья и радости — умиротворение. Вслед за болью — не успокоение, а принятие. Так и за усталостью с лёгким безразличием пришло спокойствие, которым тьма щедро делилась. Слышать её душа не могла, но, кажется, считывала эхо, отголоски истинных эмоций, которыми тьма пыталась делиться со своей не то спутницей, не то пленницей, не то союзницей. Тьма будто бы шептала: «Не бойся и не упрямься. Наше время придёт. Жди. Копи душевные, эмоциональные силы. Они тебе пригодятся».

Возможно, все эти ощущения она выдумала. Ведь вдвоём с кем-то, даже невидимым, неосязаемым, гораздо проще разделять тяготы странного, непонятного положения.

Но однажды тьму разрезал луч света.

Вокруг души, вдруг обретшей тело, суетилось несколько девушек, которыми споро руководила женщина постарше. Все они были в приталенных платьях, скрывавших практически полностью тело, оставляя открытыми лишь лица, ладони. Из-под подолов виднелись носки мягких тканевых туфель, бесшумно скользящих по коврам. Одежда незнакомок, пусть и не вычурная, но имела приличное качество: кое-где виднелись вышитые узоры, но без драгоценных камней. В качестве украшений чаще использовали ленты, вплетённые в волосы и повязанные на талии.

Окинув взглядом место своего пребывания, душа с удивлением поняла, что в нём не было окон. Сплошная тёмная комната, мрак которой разгоняли лишь артефактные светильники — шары молочного стекла, парящие под потолком и источающие мягкое, приглушённое сияние, — да несколько самых настоящих горящих свечей в медных подсвечниках, расставленных по низким столикам.

Одна из девушек — совсем юная, с любопытными глазами и проворными пальцами, — раскладывала на низких тахтах со множеством парчовых подушечек наряды смутно знакомого кроя. Выглядели они значительно дороже тех, что были надеты на незнакомках. Возле каждого наряда выставляли шкатулку из тёмного дерева. Одна из шкатулок то ли случайно, то ли от намеренного желания служанки открылась. Внутри оказались драгоценности с крупными огранёнными камнями. Свет от артефактных светильников бликовал на гранях, ослепив. Безымянная душа невольно дёрнула рукой, чтобы прикрыть глаза, но движение вышло настолько слабым, что вышло лишь слегка шевельнуть пальцами. Но даже его заметили.

— Карагёз-гёзде проснулась! — тут же защебетала девица, всплеснув руками.

А более взрослая служанка, видимо управляющая ими, тут же засуетилась, склоняясь в почтительном поклоне:

— Карагёз-гёзде, как вы себя чувствуете? Я сейчас позову лекарку, чтобы она обследовала вас. Может быть, вы чего-то хотите?

Душа же пробовала на вкус имя. Карагёз… «Кара» — тёмная, чёрная, «гёз» — поцелуй? Нет, не то. Глаза, что-то в этом роде. «Гёзде» — статус в гареме, подбросила объяснения память. Наличие собственных служанок, выделенных комнат, украшений, дорогих нарядов не вызывало отторжения. Скорее, все эти статусные вещи были ей привычны. А это значит, что она явно имела отношение к знати.

«Что ж… Карагёз ничем не лучше и не хуже остальных имен. За неимением воспоминаний о своём настоящем имени и это сойдёт», — решила беспамятная душа.

— Карагёз-гёзде?.. — напомнила о себе старшая служанка.

— Пить и чего-то сладкого, — ответила Карагёз, стоило прислушаться к себе. — В идеале, гранатового сока.

Правда, произнести свои желания на том языке, которым с ней общалась старшая служанка, получилось не сразу. Мозг как будто отказывался формулировать слова в предложения. Но всё же стоило начать — и дело пошло гораздо быстрее.

Судя по скорости, с которой служанки выполняли все её пожелания, она действительно была аристократкой знатного рода. Но в то же время старшая служанка поднесла ей кубок сама, пока все остальные разбежались выполнять поручения.

— Как ваше имя? — утолив жажду, задала первый вопрос Карагёз.

— Фатьма-калфа, госпожа, — тут ответила служанка.

— Фатьма, я отчего-то совершенно ничего не помню. Что со мной случилось и почему я в таком состоянии, будто долго и тяжело болею? — осторожно принялась за распросы Карагёз, откинувшись на подушки. —

Служанка на мгновение замялась, но ответила ровно и спокойно, словно повторяя заученный урок:

— Госпожа, Великий султан и Повелитель Тьмы избрал вас для хальвета. Но для вас та ночь стала вдвойне счастливой. У вас случилась инициация магии Тьмы. Именно поэтому вы себя чувствуете так разбито.

Карагёз обдумывала полученную информацию. Мысли текли лениво, будто дурман болезни не желал отпускать её. Инициация — это хорошо. Магия — это всегда хорошо. Ведь так?