Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

и упрямством, которые накопились во мне за это долгое время. Я представил себе, как моя сила вгрызается в его кристаллическую решётку, разрывает связи между атомами, заставляет их двигаться быстрее, быстрее, ещё быстрее, пока они не начнут течь, как река.

И он сдался.

В тот момент, когда первый кусок орихалка наконец поддался, я услышал звук. Это был не физический звук: он прозвучал не в ушах, а где-то глубоко в сознании, на границе между слухом и чистой интуицией. Пораженческий вскрик могучего зверя. Глухой, утробный рёв, полный боли, ярости и унижения, который, казалось, эхом прокатился по всей кузне, заставив задрожать пламя в печи и мелкую пыль на верстаке. Это был звук погибели, звук капитуляции, и он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я на мгновение замер, ожидая увидеть перед собой разъярённого дракона или демона. Но вокруг был только жар, только пламя и только камень, который наконец-то начал терять свою форму. Мои же товарищи вокруг будто ничего и не слышали, словно я тут один сошел с ума.

Одновременно с этим криком я почувствовал давление в области висков: тупое, пульсирующее, словно кто-то сжал мою голову в тисках и медленно, методично закручивал винты. Это было неприятно, даже болезненно, и на мгновение перед глазами у меня всё поплыло, а в ушах зазвенело. Диадема с раухтопазом на моей голове слегка нагрелась, и я почувствовал, как она впитывает в себя какую-то тёмную, враждебную энергию, которая, по-видимому, исходила от орихалка в момент его «смерти». Защита души работала. Без неё, подумал я с запоздалым страхом, этот ментальный удар мог бы быть гораздо, гораздо сильнее. Возможно, он даже мог бы повредить мой разум или нанести серьёзную травму моей магической сущности, самой душе. Я мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность и сделал заметку на будущее: при работе с орихалком защита души не роскошь, а суровая необходимость.

Но мне было всё равно. Боль, давление, крик — всё это отошло на второй план, потому что главное свершилось. Первый камешек поддался. Я видел, как его очертания начали расплываться, как острые грани округлились, как твёрдая поверхность стала глянцевой, а затем и вовсе потеряла форму, превращаясь в вязкую, густую жидкость. Это было похоже на то, как тает лёд под лучами весеннего солнца, только величественнее.

И эта жидкость была прекрасна. Орихалк в расплавленном состоянии напоминал расплавленную медь — тот же характерный красновато-оранжевый оттенок, та же густая, маслянистая консистенция. Но если медь в расплаве имеет цвет спелого апельсина или осеннего заката, то орихалк был другим. Его цвет был более глубоким, более насыщенным, с явным уклоном в алый, почти кровавый спектр. Он светился изнутри, словно в нём всё ещё горел тот самый внутренний огонь, который я видел в его прожилках, и это свечение было не просто отражением жара печи: оно было его собственным, живым, пульсирующим. Казалось, что смотришь не на расплавленный металл, а на сгусток чистой, жидкой энергии, на кровь самой земли, которая наконец-то вырвалась на свободу. По его поверхности пробегали крошечные искорки (золотые, алые, иногда даже голубоватые) и они танцевали, сливались друг с другом и снова разделялись, создавая завораживающий, гипнотический узор.

Вместе с орихалком, потеряв покровительство своего сюзерена, плавилась и пустая порода, которая его окружала. Она превращалась в мутный, серовато-бурый шлак, который плавал на поверхности расплавленного металла, словно грязная пена на поверхности благородного вина. Этот шлак был лёгким, пористым и совершенно бесполезным: по сути, это были окислы и силикаты, которые природа сплавила с орихалком, и теперь моя задача была отделить зёрна от плевел.

Я уменьшил поток маны, позволяя металлу немного остыть, но не настолько, чтобы он затвердел. Шлак, будучи более лёгким скапливался на поверхности, а «Кровь Богов» в это время стекала на самое дно. Я аккуратно, используя оба своих артефакта, подцепил эту корку и снял её, словно пенку с молока своей магией. Под ней остался чистый, сияющий расплав.

Затем я осторожно, стараясь не расплескать ни капли, перелил его в заранее подготовленную мной изложницу. Я выбрал для этого самую маленькую форму, которую у меня была: она представляла собой прямоугольное углубление в куске плотного, огнеупорного кирпича (одного из тех, что я недавно заготовил), тщательно отшлифованное и покрытое тонким слоем специальной глиняной обмазки, смешанной с костяной золой, чтобы металл не прикипел к стенкам. Изложница была размером чуть меньше моего большого пальца.

Металл выливался медленно, неохотно, словно не желая покидать тигель. Он был густым, как сироп, и каждая капля, падая в форму, шипела и искрила. Я видел, как он заполняет углубление, как его поверхность, соприкасаясь с относительно холодным кирпичом, начинает быстро темнеть, теряя своё внутреннее свечение. От него поднимался лёгкий, почти прозрачный дымок, и в воздухе разлился уже знакомый мне запах горелого сахара, но теперь к нему примешивался ещё какой-то новый, незнакомый аромат — запах металла, запах силы.

Когда последняя капля упала в форму, я обессиленно опустил жезл и молот. Мои руки дрожали от напряжения, спина ныла, а голова гудела так, словно по ней только что от души приложились дубиной. Кольчуга, которая до этого излучала тепло и силу, теперь казалась холодной и безжизненной: её заряд был практически полностью исчерпан. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и опустошённым, как старый кошель в конце загульной ночи.

Я тут же употребил зелье восстановлена духа (одно из новой партии), стянул с головы диадему и положил её на верстак. Она всё ещё была тёплой. Я взял тряпку, смочил её в ведре с водой и протёр лицо, смывая пот и копоть. Сделав несколько глубоких вдохов, я подошёл к изложнице.

Металл уже застыл. Я аккуратно, стараясь не обжечься (хотя наручи на сопротивление жару всё ещё были на мне), перевернул кирпич и вытряхнул содержимое на ладонь, предварительно подстелив кусок кожи.

Это было оно. Мой первый самородок орихалка. Крошечный слиточек неправильной, слегка вытянутой формы, весом около двадцати граммов на мой прикид. На вид он был совсем не похож на тот сияющий расплав, который я видел минуту назад. В остывшем состоянии орихалк имел цвет тёмной, почти чёрной бронзы, но с ярко выраженным красноватым отливом, который проявлялся, когда на него падал свет. Как я понял, это значило, что в нем до сих пор осталось много примесей и по хорошему его надо ещё разок переплавить. Но это уже, пожалуй, не сегодня. Он был тяжёлым, очень тяжёлым для своего размера, и холодным, но этот холод был каким-то… другим.