Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

class="p1">Меня, прожившего целую жизнь, повидавшего войны, кризисы, биржевые обвалы и человеческую подлость во всех её видах, эта тихая, размеренная, до зевоты предсказуемая жизнь почему-то умиротворяла. После Чехова с его постоянным напряжением, после игр с КГБ, после драк и крови — обычная скука советского быта обернулась почти забытым лекарством. Можно было просто жить. Просто вставать, идти, учиться, возвращаться. Не выживать. Не просчитывать на три хода вперёд. Не ждать удара в спину.

С Мариной мы встретились ещё несколько раз за эту неделю.

Гуляли по улице Карла Маркса, лениво фланируя по нашей местной «тропе» — Хабаровскому Бродвею, где по вечерам неспешно прохаживалась вся городская молодёжь, разглядывая друг друга и себя. Ели дешёвое пломбирное мороженое в хрустящих вафельных стаканчиках — то самое, настоящее, по девятнадцать копеек, какого потом, в моём будущем, уже не делали. Стояли в очереди за газировкой с сиропом из жёлтого автомата, целовались в тёмных подъездах, как обычные мальчишка и девчонка, прятались от внезапного дождя под козырьком гастронома.

И постепенно я стал свыкаться с непривычной, странной мыслью: я теперь обычный советский студент. И впереди, кажется, маячит просто нормальная, человеческая жизнь.

Конечно, я ни на секунду не отказывался от своего глобального плана — свалить за границу при первой же возможности. Просто всё это пока отодвинулось куда-то на второй план, подёрнулось лёгкой дымкой. Рутина незаметно давила, обволакивала, засасывала в свои сонные, тёплые объятия. Даже приближающиеся грозные девяностые перестали пугать так, как раньше. Глядя на мирный, неторопливый Хабаровск, на его трамваи и тополя, на очереди за хлебом и расслабленных прохожих, вообще не верилось, что эти дикие времена когда-нибудь наступят. Что весь этот уклад, казавшийся вечным и незыблемым, как гранитный Ленин на площади, рухнет в одночасье.

Хотя первые приметы новой эпохи уже робко заявляли о себе. В городе начали открываться первые коммерческие магазины и кооперативные кафешки. Но это были лишь несмелые ростки грядущего капитализма — с самопальными вывесками, заоблачными по советским меркам ценами и вечно подозрительными очередями. К тому же, согласно духу времени и антиалкогольной кампании, заведения эти были строго безалкогольными, так что по своей унылой атмосфере мало чем отличались от привычного государственного общепита. Только переплачивай.

Я смотрел на всё это и один знал: это только начало. Тоненькая первая трещинка на огромной, тяжёлой плите. Скоро она пойдёт вширь и вглубь, и расколется всё. Но пока — пока можно было просто есть мороженое, держать за руку красивую девчонку и делать вид, что впереди только мир, дружба и тихое, понятное завтра.

На следующий день я снова пришёл к Марине — отработав четыре честных часа на институтской стройке, отмывшись от въедливого запаха краски и цемента под холодным душем в общей мойке.

Лёжа в её спальне после бурного — ну, сами понимаете чего, — я лениво поглаживал её тёплую, мягкую, гибкую спину. Всё-таки в Марине удивительно сочетались кошачья пластика и какая-то породистая, врождённая женственная грация. Я лежал, закинув свободную руку за голову, и сквозь полуприкрытые веки любовался густой чёрной копной её волос, рассыпавшейся по моей груди, как тёмная вода.

Марина устроилась рядом, уткнувшись носом мне в бок, и медленно, почти медитативно выводила губами дорожку поцелуев по животу.

— М-мм... обожаю твоё тело, — тихо, с придыханием промурлыкала она, приподнявшись на локте. — По тебе анатомию можно учить.

— Вообще-то, её и надо бы преподавать на первом курсе нашего мединститута, — лениво хмыкнул я, не удержавшись от привычной наглой ухмылки. — Там как раз на потоке симпатичных девчонок полно. Пускай изучают наглядное пособие.

— Я тебе преподам! — Марина в шутливом возмущении насупилась, приподняла голову и вполне ощутимо цапнула меня зубами за живот.

— Ай! — я засмеялся, перехватил её за плечи, легко подтянул к себе и чмокнул в кончик носа. — Ладно-ладно, сдаюсь. Конечно же, нет. Зачем мне эти сопливые первокурсницы? Мне нравятся взрослые, зрелые женщины.

Я заговорщически подмигнул, тонко намекая, что она старше моего нынешнего физического тела года на четыре.

И вот тут Марина вдруг замерла.

Её улыбка медленно растаяла, аккуратные тёмные брови сошлись к переносице, и в глубине глаз промелькнула совсем не шуточная, неожиданно глубокая девичья тревога.

— Игорь... — тихо произнесла она, заглядывая мне куда-то прямо в душу. — А для тебя это правда большая разница? Ну... то, что я старше. Почти четыре года ведь.

Я мысленно вздохнул, с трудом удерживая рвущийся наружу смех.

Всё-таки женская психология — штука поразительная и неизменная во все времена. И в двадцать первом веке, в сытые и благополучные годы, и здесь, в суровом восемьдесят шестом, механизм работал безотказно. Из любого невинного комплимента, из шутливой постельной реплики женщина с непостижимым искусством способна за пару секунд сплести повод для глобальной внутренней драмы. Ей непременно нужно зацепиться, порефлексировать, загрузиться и устроить маленькую трагедию на ровном, гладком месте. Скандала, не иначе, душа просит.

— Чего ты опять смеёшься? — брови её сдвинулись ещё сильнее, а на капризных губах обозначилась вполне реальная, наливающаяся обида. — Я же серьёзно спрашиваю, Пахомов!

— Да ладно тебе, Марин, не обижайся, — я притянул её ближе, вдыхая тонкий лавандовый аромат волос. — Просто анекдот один вспомнил. Уж очень в тему.

— Анекдот? — она недоверчиво прищурилась, но напряжение в плечах чуть отпустило. — Ну и какой же? Рассказывай давай, остряк.

— Лежат, значит, мужчина и женщина в постели — ну, примерно как мы с тобой сейчас, — начал я, неторопливо поглаживая её по плечу. — И она его так ласково, нежно спрашивает: «Милый, скажи, я толстая?» Он, как всякий приличный мужик, тут же: «Нет, что ты, дорогая, ты прекрасна!» Она вздыхает: «Но похудеть бы не мешало, да?» Он оправдывается: «Да нормальная ты, успокойся!» Она не унимается: «Но в бёдрах бы поменьше, да?» — «Я тебя любую люблю, глупая!» — «Но восторга у тебя уже не вызываю, да?» — «Да вызываешь, вызываешь!» — «Но не бешеного восторга, да?» Тут мужик обречённо вздыхает, поворачивается к ней и говорит: «Так. Скандал всё равно будет, я правильно понял?»

Марина на секунду зависла, переваривая соль шутки, а потом расхохоталась — звонко, заливисто, ткнувшись лицом мне в плечо.

— Ну ты и дурак, Пахомов! — выдохнула она сквозь смех, несильно хлопнув меня ладошкой по груди. — Какая же ты язва!

— Зато честный, — улыбнулся я, обнимая её крепче. — Так что давай сегодня обойдёмся