Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

Её губы снова заскользили по моей шее, медленно спускаясь к груди, потом на живот, ещё ниже...

Я, уже прекрасно зная, к чему всё это неотвратимо ведёт, блаженно зажмурился и откинул голову на подушку.

И вот именно в этот самый интимный, звенящий, не допускающий свидетелей момент дверь в спальню тихонько, без единого скрипа отворилась.

Вы когда-нибудь видели глаза матери девушки, с которой ровно в эту секунду занимаетесь любовью?

Я вот — впервые в обеих своих жизнях. И, честно скажу, такой концентрированной, ослепительно ледяной ярости я не встречал, кажется, никогда и нигде. Даже на ночных допросах у кураторов из Комитета в глазах было больше живого человеческого тепла.

Вся нега мигом испарилась, будто её сдуло сквозняком. Я инстинктивно отодвинулся от Марины. Мой взрослый, видавший виды мозг, застигнутый врасплох в самой что ни на есть недвусмысленной позе, в одну секунду растерял весь накопленный за две жизни цинизм и не нашёл ничего умнее, чем выдавить хриплое:

— Здравствуйте...

В дверном проёме спальни, как карающая статуя, стояла мать Марины. И по совместительству — мой будущий декан в Хабаровском медицинском институте.

Они с дочерью были абсолютно не похожи. Если Марина манила тёплой, тёмной, южной красотой, то её мать оказалась статной, высокой блондинкой с волевыми, резкими чертами лица и тяжёлым, буравящим взглядом, под которым хотелось встать по стойке смирно. Впрочем, удивляться было нечему — мягкотелые люди деканами в советских вузах отродясь не становились.

— Марина... — произнесла вошедшая тоном, от которого, кажется, заиндевели обои.

— Ой... Мама?! — Марина испуганно вскинулась, судорожно натягивая одеяло до самого подбородка. На её лице за пару секунд сменилась целая гамма — от жгучего стыда до полного, оглушённого недоумения. — А ты... ты почему так рано?

— Ну извини. Так получилось, — горько и очень выразительно усмехнулась декан, скрестив руки на груди и даже не думая отводить тяжёлый взгляд от моей голой, ничем не прикрытой тушки. — А вы, я так понимаю, Игорь?

Я спокойно, без суеты пожал плечами — мол, ну а кто же ещё, это и ежу понятно. Метаться, прятаться под одеяло, лепетать оправдания я не собирался. Поздно пить боржоми, когда почки уже отказали. Достоинство — единственное, что мне в этой ситуации оставалось, и терять его я не намеревался.

Женщина сделала шаг назад, в полумрак коридора, и отрывисто, чётко, по-военному скомандовала:

— Марина, оденься. А своему молодому человеку передай, что я жду его в кабинете.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась.

Я невольно усмехнулся. Командный голос, отточенный годами руководства кафедрой. Привыкла строить студентов, аспирантов и доцентов в одну ровную шеренгу одним движением бровей. Ну-ну. Посмотрим, как у нас с вами пойдёт анатомия, товарищ декан.

Марина, путаясь в рукавах, торопливо накинула шёлковый халат. Виновато покосилась на меня — и вдруг, наткнувшись на мою невозмутимую ухмылку, изумлённо вскинула брови:

— Ты чего лыбишься, Пахомов? Тебе что, жить надоело? Она же тебя сейчас живьём закопает, и фамилии не спросит!

— Ничего, — я спокойно поднялся с постели и, не торопясь, начал натягивать джинсы. — Всё нормально. Это рано или поздно должно было случиться. Просто случилось чуть раньше, чем я планировал.

Одевшись и приведя себя в относительный порядок, я вышел в коридор. Кабинет, судя по всему, располагался прямо за стенкой спальни — символично, ничего не скажешь. Я глубоко вдохнул, мысленно усмехнулся над абсурдностью всей ситуации и без стука толкнул дверь.

Нет, ну каков сюр, а? Я ещё даже к занятиям на первом курсе толком не приступил, ни одной лекции по-человечески не отсидел — а уже умудрился попасть на ковёр лично к декану факультета. Причём не за прогул и не за пересдачу. Такой рекорд, пожалуй, и в Книгу рекордов Гиннесса не стыдно занести.

Кабинет оказался под стать хозяйке — строгий, выверенный, без единой лишней детали. Массивный письменный стол, два жёстких стула для посетителей, книжный шкаф с медицинскими атласами и подшивками за корешок. Декан уже сидела за столом, прямая, как натянутая струна, и при моём появлении даже не подняла глаз — продолжала демонстративно перебирать какие-то бумаги. Классика жанра. Подержать провинившегося на пороге, дать ему повариться в собственном страхе.

Я молча прошёл и сел напротив. Без приглашения. Закинул ногу на ногу.

Вот это её и проняло. Она наконец медленно подняла голову, и началось.

— Молодой человек, — голос был ровный, отшлифованный, как операционный стол, и оттого ещё более холодный. — Я даже не знаю, с чего начать. Хотя нет, знаю. Начну с того, что вы — будущий студент моего факультета. Не поступивший толком, не отучившийся ни дня, а уже отметившийся самым гнусным образом. Вы хоть отдаёте себе отчёт, в какое положение себя поставили? И в какое положение поставили мою дочь?

Я молчал, спокойно глядя на неё.

— Вы воспользовались состоянием девочки, — продолжала она, и в голосе зазвенел металл. — Она пережила страшное. Кошмар, после которого нормальный человек годами не приходит в себя. А вы, вместо того чтобы держать дистанцию, вместо элементарной мужской порядочности, затащили её в постель. Это называется «воспользоваться ситуацией», молодой человек. У этого есть очень неприятное название.

Я смотрел не в глаза ей, а чуть выше — в точку между бровей. Старый приём. Собеседнику кажется, что ты держишь взгляд, а на самом деле ты не вступаешь в его игру в гляделки, остаёшься отстранённым. И пока она говорила, я её спокойно, неторопливо читал.

Сильная женщина. Очень сильная. Но и тут, в этом разносе, было больше формы, чем содержания. Положенный ритуал разъярённой матери.

И возраст. Я скользнул взглядом по её лицу. Декан, статус, тяжёлый взгляд — всё это старило её в глазах окружающих, добавляло лет. Но сейчас, вблизи, под резким светом настольной лампы, я видел: ей едва за сорок. Может, сорок один, сорок два, не больше. Кожа упругая, шея гладкая, ни намёка на возрастную рыхлость. Просто волевые черты и привычка повелевать накидывали сверху лишний десяток.

Сорок. А Марине — двадцать один.

— …и я этого так не оставлю, — донеслось до меня. — У вас, молодой человек, видимо, в голове совсем нет понимания, чем подобные вещи заканчиваются.

Заканчиваются они, дорогая Тамара Андреевна — или как вас там, — заканчиваются они обычно тем, что через двадцать лет родившаяся девочка вырастает в красавицу и сама приводит