Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— И вам дали 4 строки?

— Сначала другой лист.

— Где он?

— Унесли.

— Что было написано?

— Про группу. Про центр.

— Вы читали?

— Он читал вслух.

— Кто?

Николаев поднял голову. В коридоре хлопнула дверь. Агранов слегка повернулся к звуку, и в эту секунду Николаев посмотрел на его закрытую папку.

— Не знаю фамилию.

— Тогда не называйте. Опишите.

— В форме управления. Петлицы… тёмные. Шрам у виска.

Агранов сказал:

— У Дроздова шрама нет.

Николаев сразу повернулся к нему.

— Я не про Дроздова.

Орлов не двигался. Имя прозвучало не в вопросе. Его произнёс Агранов, хотя Николаев фамилии не называл.

Секретарь поднял перо.

— Записывать? — спросил он.

— Всё, — сказал Орлов.

Агранов медленно закрыл папку, хотя она и так была закрыта.

— Товарищ Сталин, Николаев слышал фамилию Дроздова сегодня. Вы сами произносили её при нём.

— Слышал. Поэтому это ничего не доказывает.

— Тогда к чему этот порядок?

— К тому, что теперь мы знаем: фамилии ему читали до подписи.

Николаев заёрзал на стуле.

— Я не говорил, что все. Котолынова я знал. Он говорил. Он был против Кирова.

— Какими словами?

— Говорил, что надо убрать.

— Когда?

— Осенью.

— Где?

— На квартире.

— Чьей?

Николаев замолчал. Взгляд снова упал на машинописный лист. Орлов перевернул его текстом вниз.

— Без листа, — сказал он. — Чья квартира?

— Его.

— Адрес?

— Не помню.

— Кто ещё был?

Николаев облизнул кровь на губе.

— Соколов.

Секретарь продолжал писать. Агранов не смотрел на Николаева. Он смотрел на Орлова.

— Как зовут Соколова? — спросил Орлов.

— Николай.

На обороте второго экземпляра рядом с фамилией стояла карандашная буква «Н.». Орлов прикрыл её ладонью.

— Отчество?

— Не помню.

— Где работает?

— В аппарате.

— В каком?

— В партийном.

— Вы его раньше называли?

— Ночью.

— До того, как увидели список?

Николаев открыл рот. Потом закрыл. В коридоре послышались шаги Розанова; он возвращался с ночными записями.

— Отвечайте.

Николаев посмотрел на дверь. Потом на Агранова. Потом на лист, лежавший текстом вниз.

— Нет, — сказал он. — Сначала мне его назвали.

Орлов убрал ладонь с карандашной буквы.

— Кто?

Николаев ответил сразу:

— Дроздов.

Глава 6. Слово «центр»

— Дроздов.

Секретарь поставил время: 09:58. Николаев сидел, опустив голову. После ответа он не посмотрел ни на Орлова, ни на Агранова. На столе остались второй экземпляр признания, лист свободного допроса и карандашная помета с тремя фамилиями. Розанов стоял у двери с пачкой ночных записей. Верхние листы были пробиты в углу, нижние держались отдельно. Ни нумерации, ни общей подписи.

— Откуда вы знаете фамилию Дроздова? — спросил Орлов.

Николаев провёл пальцем по краю стола. Сказал, что слышал её ночью. Потом поправился: утром. Кто произнёс — не помнил. Высокий сотрудник со шрамом на виске мог быть другим человеком. Дроздов, по словам Агранова, шрама не имел. Ответ оставался в протоколе, но использовать его как основание для задержания Орлов запретил.

— Меня не задерживать? — спросил Агранов.

— Вас пока просят сидеть.

— Я спрашивал о Дроздове.

— А я ответил вам.

Секретарь записал обе реплики. Агранов посмотрел на его лист и больше не возвращался к задержанию. Он сидел прямо, руки держал на коленях. Папка осталась у Орлова. В ней лежали справки, подготовленные людьми Агранова, и ни одного подлинного листа ночного допроса. Розанов принёс черновики только после прямого распоряжения Сталина.

Вошёл врач из охраны поезда. Осмотр занял 7 минут. Он промыл губу Николаева, проверил зрачки, ощупал скулу и записал: ушиб мягких тканей лица, ссадины кистей, следы сдавления на запястьях, истощение после бессонной ночи. Признаков потери сознания не обнаружил. На вопрос о возможности допроса ответил: говорить может, подписывать документы до отдыха нежелательно.

— Кто бил? — спросил Орлов.

Николаев пожал плечами.

— В машине. Потом здесь. Кто стоял ближе.

— Фамилии знаете?

— Они мне не представлялись.

Врач поставил время 10:07 и подписал заключение. Агранов подвинул ему второй экземпляр признания: «Нежелательно или невозможно?» Врач листа не взял. Орлов повернул его обратно к Агранову и запретил подписи до отдыха. Оговорку о возможных травмах при задержании Агранов написал своей рукой. Подлинник заключения вложили в папку Сталина, копии отдали Молотову и в журнал выводов.

Николаева вывели в соседнюю комнату. Охрану поставили из поездной группы, дверь оставили открытой до прихода врача с успокоительным. Сотрудников ленинградского управления к нему не допускали. Перед выходом Николаев попросил вернуть портфель. Ему ответили, что вещи приобщены. Он не спорил, только спросил, где Мильда и дети. Ответа в комнате не было.

Розанов разложил ночные записи на столе и взял карандаш, чтобы поставить номера. Орлов остановил его руку: порядок, появившийся утром, ночным не станет. Всего оказалось 11 листов: 4 Розанова, 3 Баранова, 2 без подписи и 2 листа машинистки. Самая ранняя запись начиналась в 21:18, последняя — в 06:40. Между 01:55 и 03:12 листов не было, хотя журнал отмечал непрерывный допрос.

— Где записи за этот промежуток? — спросил Орлов.

Розанов ответил, что часть вопросов велась устно. Баранов менял сотрудника, машинистку вызывали позже, а в комнате несколько раз оставался представитель управления. Фамилию представителя он не назвал. Агранов сказал, что ночная следственная группа работала по обстановке и непрерывная стенограмма правилами не предусматривалась.

— Правила покажете.

— В Ленинграде их нет, — сказал Агранов. — Инструкции ГУГБ находятся в Москве.

— Вы начальник ГУГБ. Назовите пункт.

Агранов снял очки, протёр стекло платком.

— Допрос оформляется протоколом. Черновые записи служебным документом не являются.

— Тогда почему из них сделали признание?

Агранов надел очки. Розанов остался стоять. На первом листе, написанном Барановым в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотив формулировался как месть за отношение к нему партийных органов. Упоминались взыскание, потеря работы, непринятые заявления. Фамилий не было. В 22:05 появился Котолынов — в перечне знакомых, без разговора о Кирове.

Орлов подал Розанову его лист от 23:26 и велел читать вслух. «Своё действие считал политическим». Затем карандашная помета: «уточнить организационные связи». На строке 00:14 Розанов замолчал. Орлов указал на вопрос о группе. Следователь прочитал и его, и начало перечёркнутого ответа Николаева: «Группы у меня не было».

— Кто зачеркнул? — спросил Орлов.

— Я, — сказал Розанов. — Он изменил ответ.

— Новый ответ где?

— На следующем листе.

Розанов раскрыл следующий лист — 00:42. Новый ответ не повторял вопрос о группе: «О моих настроениях знали Котолынов и Румянцев». Орлов потребовал найти подготовку, поручение или оружие. Розанов перевернул лист и положил обратно. Внизу другой рукой стояло: «политическая связь подтверждается». Агранов назвал почерк Баранова; тот ждал в соседней комнате.

Орлов взял 2 неподписанных листа. Бумага отличалась: тоньше, с серой полосой по левому краю. На первом стояли