Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— Дальше без папки, — сказал Орлов.

Молотов поставил материалы Агранова под свой стул. Николаев начал рассказ заново. Румянцев то сидел в комнате, то ждал на улице, то приходил в другой день. Котолынов говорил «нужно действовать», но Николаев не мог вспомнить, относились ли слова к Кирову. Он требовал прежний протокол, затем отказывался его читать. Политическая группа рассыпалась на жалобы, старые знакомства и ответы, которые менялись после каждой подсказки.

Орлов видел перед собой убийцу. Николаев купил револьвер не вчера, носил его, следил за Кировым, пришёл в Смольный и выстрелил в затылок человеку, который шёл один по коридору. Унижение не снимало вины. Беспорядочный допрос тоже не делал Николаева невиновным. Вопрос был в другом: кто получил готового убийцу и за ночь приделал к нему организацию.

— О жене говорить будем? — спросил Орлов.

Николаев замер.

Агранов впервые подался вперёд.

— Эта линия проверена. Политического значения не имеет.

— Я не спрашивал о значении.

Орлов знал имя: Мильда Драуле, сотрудница обкома, жена Николаева. Позднее вокруг неё появятся слухи о связи с Кировым, но доказательств не будет. В 1934 году ревность могла быть мотивом, а могла стать удобной грязью, которой закроют неудобные вопросы. Здесь нельзя было говорить как историк из будущего. Он должен был узнать, что уже лежит в деле.

— Вы считали, что Киров встречается с вашей женой? — спросил Орлов.

Николаев резко поднялся. Стул ударился о стену. Охранник за дверью толкнул ручку, но Поскрёбышев удержал дверь и сказал что-то тихо. Николаев стоял, опираясь ладонями на стол. Кровь снова пошла из губы.

— Не смейте.

Это было сказано Сталину. Молотов медленно закрыл блокнот. Агранов не пошевелился.

— Сядьте, — сказал Орлов.

Николаев тяжело дышал.

— Это ложь. Они всё переворачивают. Мильда работала. У неё дети. Я не позволю…

— Сядьте.

Николаев сел. Стул остался у стены; пришлось подтянуть его ногой. Руки дрожали сильнее, чем после вопросов о «центре».

— Кто спрашивал вас о жене?

Николаев сначала ответил: «Никто». Затем признал, что до подписи ему обещали вписать жену в дело как сообщницу. Следователя он не знал; Розанова и Баранова отверг, на фамилии Дроздова посмотрел к двери и снова сказал, что фамилии не знает. Собственный вопрос испортил ответ: любое согласие теперь можно было считать подсказанным.

Он велел записать только факт: со слов Николаева, ему угрожали версией о жене; сотрудник не установлен. Розанов потребовал отметить, что обвиняемый меняет показания. Орлов согласился.

— Пишите как было. Без вывода.

Розанов опустил голову к листу.

За окном ударили автомобильные дверцы. В коридоре быстро прошли несколько человек. Поскрёбышев приоткрыл дверь, выслушал Медведя и вернулся к столу.

Поскрёбышев сообщил: водитель машины Борисова пришёл в сознание. Охрана из поезда никого не пустила, хотя сотрудник управления предъявил распоряжение Дроздова. Агранов потребовал немедленного опроса. Орлов разрешил только при враче и Молотове.

— Борисов уже умер. Водитель подождёт 30 минут.

Орлов подошёл к двери, но не вышел. Если уйти сейчас, Николаев останется с теми же людьми и к его возвращению подпишет всё. Если остаться, водитель мог снова потерять сознание — или к нему найдётся другой вход. Приказ Сталина здесь исполняли быстро, но аппарат умел исполнять его так, чтобы результат всё равно оказался прежним.

— Вячеслав Михайлович, поедете в больницу. Возьмёте врача, Поскрёбышева и 2 сотрудников охраны из поезда. Не из управления. Запишите первое, что скажет водитель. До вопросов.

Молотов встал.

— А вы?

— Закончу здесь.

Молотов посмотрел на Николаева, затем на Агранова.

— Понял.

— Папку оставьте.

Он поставил папку Агранова на стол перед Орловым. Поскрёбышев передал блокнот секретарю из аппарата ЦК и вышел следом за Молотовым. Орлов не стал спрашивать фамилию при Агранове: человек, знающий сталинские бумаги и интонации, был опаснее местных следователей.

— Записывайте дословно. Вопросы тоже.

Секретарь сел на место Молотова. Ручку держал низко, почти у пера.

Допрос продолжился в 09:36. Орлов попросил Николаева рассказать последние сутки с момента выхода из дома. Не мотив — маршрут. Николаев назвал трамвай, улицу, вход в Смольный, лестницу, коридор. На времени путался. Сначала сказал, что пришёл после 16:00, потом — около 15:30. Пропуск показал у входа. Оружие лежало в портфеле, затем он переложил его в карман. Никто не обыскивал.

В Смольном Николаев не назвал ни одного знакомого. У входа сказал, что идёт в обком по заявлению. Портфель стоял у стены раскрытым; бумаги перевязали бечёвкой. Среди них лежали тетрадь в чёрной обложке и листы, сложенные вчетверо. Розанов возразил против выдачи вещей обвиняемому.

— Не ему. Мне.

Розанов принёс пачку. Сверху лежало заявление в Комиссию партийного контроля. Ни слова о Кирове. Николаев требовал пересмотреть взыскание, дать работу и наказать людей, препятствующих его обращениям. Дата — 30 ноября. Ниже — копия предыдущего заявления и список адресатов.

— Это не заявление Кирову, — сказал Орлов.

— Ему хотел сказать лично.

— Что?

— Всё.

— Поэтому взяли револьвер.

— Я его всегда носил.

— Поэтому переложили из портфеля в карман.

Николаев замолчал. На маршруте он отвечал точнее, чем на политике. Здесь не было «центра» и старых оппозиционеров. Был человек, который пришёл в здание с оружием, дождался, когда охранник уйдёт к телефону, увидел Кирова в коридоре и выстрелил сзади.

— Кто сказал, что пост уйдёт? — спросил Орлов.

Николаев не понял вопроса. Он ждал Кирова, видел Борисова в коридоре, а потом охранник исчез. Сколько прошло до выстрела — не знал: «Мало». Розанов сразу предложил фамилии Котолынова и Румянцева. Николаев отверг обе. Орлов ударил ладонью по столу; чернильница подпрыгнула, на протокол упала капля.

— Я запретил подсказки.

Агранов возразил: без предъявления фамилий обвиняемый может скрывать соучастников. Орлов разделил порядок: сначала свободный рассказ, затем отдельный протокол с предъявлением материалов. На просьбу показать рукописный ночной протокол следователи ответили, что записи нескольких сотрудников ещё «сводят». Единого подлинника не было. Остались листы, из которых утром собирали нужный текст.

Агранов написал на отдельной бумаге 3 фамилии и отправил Розанова за ночными записями. Николаев проводил записку глазами. Потом признался: ночью ему показывали списки и спрашивали, кого он знает. Котолынова и Румянцева он знал до допроса. Соколова видел «на собраниях», но не помнил имени, отчества, места работы и не мог описать.

— Кто первым произнёс фамилию Соколова?

— Следователь. Приходил потом.

Это были не Розанов и не Баранов. Николаев описал высокого человека в форме управления, говорившего тихим голосом.

— Что сказал?

Николаев опустил голову. Секретарь писал, не поднимая глаз. Перо шло ровно.

— Сказал, что всё известно. Что Котолынов уже признался. Что Румянцев тоже. Что если я буду ломаться, Мильду возьмут как сообщницу. Детей отдадут… — Николаев