Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

поднялся, пошатываясь — ноги затекли от долгого сидения. Кто-то остался сидеть, глядя в пол, как будто не хотел выходить. Романов поднялся первым, чувствуя, как левая нога затекла, как боль в колене усиливается при каждом шаге. Пошёл к выходу, держась за спинки сидений, чтобы не упасть.

Парень рядом встал следом, почти вплотную.

— Я — Костя, — сказал он, и в голосе проскользнула попытка улыбнуться. — Костик. А тебя как?

Романов остановился у выхода. Смотрел на плац, на бетонные здания, на инструктора, который докуривал сигарету, раздавливая её о подошву сапога.

— Романов, — сказал он. — Степаныч.

Костик кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Степаныч, — повторил он. — Я запомню.

Романов шагнул на асфальт. Подошвы скрипнули о бетон, и этот звук был сухим, как шорох бумаги. Инструктор повернулся к нему, и взгляд его был холодным, безразличным.

— Романов? — спросил он, сверяясь с планшетом.

— Я.

— Вторая группа. Жди у здания.

Романов кивнул, отошёл в сторону. Стоял на плацу, под серым небом, и смотрел, как остальные выходят из автобуса — по одному, с пустыми глазами, с дрожащими руками. Костик вышел последним, оглянулся на автобус, как будто прощался с чем-то важным.

Запах солярки и пыли смешивался с запахом бетона и сигаретного дыма. В ушах всё ещё звенело от гула мотора, но этот звон постепенно затихал, уступая место тишине. Небо над головой оставалось серым, без точек, без жужжания. Но Романов знал, что это ненадолго.

Год. Всего год. Он выживет.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Шагнул в сторону бетонного здания, оставляя за спиной автобус с открытой дверью, из которой доносился запах солярки и чужого пота.

Глава 8. МОБИЛИЗАЦИОННЫЙ ЦЕНТР

Ангар встретил запахом хлорки и дешёвого мыла — едким, химическим коктейлем, который смешивался с сырым холодом бетонных стен. Высокий потолок терялся в полумраке, и только лампы дневного света, свисавшие на проводах, разгоняли тьму, оставляя жёлтые пятна на сером полу. Пол был бетонным, с микротрещинами, в которые въелась многолетняя грязь, и каждый шаг отдавался глухим эхом, как будто по пустому колодцу.

Ступни скользили по гладкому бетону, и через тонкие подошвы гражданских ботинок чувствовался холод, поднимавшийся от фундамента. Романов шёл в очереди — за спиной топали ещё несколько человек, их дыхание слышалось в тишине, редкое, прерывистое. Впереди — длинный стол, за которым сидели трое в медицинских халатах, выцветших и застиранных до белизны. От них пахло спиртом и казённым мылом, и этот запах перебивал даже хлорку.

Рука, протянутая к столу, легла на шершавый пластик. Врач — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми прядями, выбивавшимися из-под колпака, — взяла его запястье, нащупала пульс. Пальцы были холодными, с коротко остриженными ногтями, без единой заусеницы.

— Романов Александр Степанович, — сказала она, не поднимая глаз. Голос был ровным, как у следователя, — таким же безразличным. — Раздевайтесь до пояса.

Пальцы Романова расстегнули пуговицы рубашки. Ткань была влажной от пота, и когда она отлепилась от спины, по позвоночнику пробежал холод. Рубашка упала на стул, и кожа обнажилась под светом ламп — бледная, с въевшейся грязью, которую не отмыть за одну ночь.

Врач подошла ближе. Её пальцы коснулись правого плеча — там, где старая рана, полученная на Кавказе в 2003-м, оставила неровный шрам. Кожа в этом месте была толще, грубее, с затвердевшими краями. Врач надавила — боль отозвалась тупой волной, разлилась по ключице, заставила мышцы сократиться.

— Двигайте рукой, — сказала она.

Романов поднял руку. Плечо хрустнуло, и боль усилилась, но он не изменил лица. Врач смотрела на амплитуду движения, потом опустила пальцы на грудь, пощупала рёбра, надавила на живот.

— Дышите.

Вдох — воздух вошёл в лёгкие, холодный, с запахом спирта и мыла. Выдох — воздух вышел с лёгким свистом, из горла, в котором пересохло.

— Ещё раз.

Повторил. Врач кивнула, взяла штамп — резиновый, с деревянной ручкой, — макнула в чернильницу, приложила к листу бумаги. Раздался сухой щелчок — и на документе остался чёткий оттиск: «ГОДЕН».

Романов смотрел на штамп. Красные чернила въелись в бумагу, оставляя неровный край. Слова были короткими, ёмкими, без деталей. Годен к службе. Годен к смерти. Годен к тому, чтобы его послали в грязь, под пули, под визг дронов.

Врач протянула ему бумагу.

— Одевайтесь. Следующий.

Пальцы Романова натянули рубашку. Ткань снова прилипла к влажной спине, и холод исчез, сменившись теплом собственного тела. Взял документ, отошёл в сторону, уступая место следующему в очереди.

Шаги по бетонному полу привели к другому столу — там сидел офицер в форме Императорского Генерального Штаба, с бледным лицом и пустыми глазами, которые смотрели сквозь людей, как через стекло. Перед ним лежали стопки форм — серых, с нашивками, с гербом Империи. Рядом — коробки с жетонами, металлическими, с выбитыми номерами.

— Романов? — спросил офицер, не глядя на него.

— Да.

— Жетон — 784-31-12. Запомни. Потеряешь — расстрел.

Офицер протянул ему жетон — холодный, с острыми краями, с выбитыми цифрами, которые можно было прочитать на ощупь. Романов взял его, чувствуя, как металл холодит пальцы, как номер впивается в кожу, оставляя едва заметный след. Повесил на шею — шнурок был тонким, синтетическим, с узлом, который затягивался при рывке. Жетон коснулся груди, и холод прошёл сквозь ткань рубашки, осев на коже.

Офицер подвинул к нему вещмешок — брезентовый, с затяжной горловиной, с ремнями, которые пахли новой тканью и резиной. Вес — килограммов десять, не меньше. Романов взял мешок, чувствуя, как ремни впиваются в плечи, как вес давит на позвоночник.

— Форма — сорок восьмого размера, — сказал офицер, сверяясь с бумагами. — Берцы — сорок третьего. Проверь.

Пальцы Романова развязали горловину мешка. Внутри — форма, сложенная аккуратно, с нашивками, с гербом Империи на рукаве. Ткань была грубой, колючей, с запахом типографской краски и казённого мыла. Берцы — чёрные, с высокой шнуровкой, с металлическими носками. Тяжёлые, как гири.

— Сорок восьмой, — сказал Романов про себя. Голос внутри был ровным, без эмоций. — Я носил сорок восьмой двадцать лет назад.

Офицер кивнул, ставя галочку в списке.

— Готов. Теперь — оформление. Фуражка, ремень, нашивки. Всё внутри. Иди к столу номер три, там подпишешь документы.

Романов затянул горловину мешка, поднял его, чувствуя, как вес распределяется по плечам, как ремни натирают ключицы. Шаги по бетону — с пятки на носок, чтобы гасить звук, но звук всё равно отражался от стен, возвращаясь эхом.

Стол номер три — деревянный, с выщербленными краями, с чернильными пятнами, въевшимися в доски.