Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Садись, — сказал он, указывая на стул. — Подпиши акт приёмки, ведомость на снаряжение, рапорт о поступлении.

Романов сел. Деревянное сиденье было холодным, с занозами, которые впивались в ткань брюк. Ручка — дешёвая, шариковая, с протекающим стержнем, который оставлял кляксы. Пальцы сжали её, и чернила размазались по пальцу, оставляя синий след.

Подписывал автоматически, как делал двадцать лет — «Романов А.С.», без разбору, без остановки. Бумаги шуршали, и этот звук был привычным, почти успокаивающим. Знакомые формулировки, знакомые графы — «фамилия, имя, отчество», «дата рождения», «подпись». Как будто он заполнял форму 12-Г в старом кабинете.

Офицер собрал документы, поставил печать — сухой щелчок, оттиск герба. Поднял глаза на Романова, и в них мелькнуло что-то — не уважение, а скорее профессиональная оценка, как у человека, который видит новый винтик в системе.

— Романов, ты в третью роту, — сказал он. — Подразделение пока не сформировано. Жди.

Романов поднялся. Стул скрипнул по бетону, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки.

— Где моё отделение? — спросил он.

Офицер пожал плечами — движение было вялым, безразличным.

— Не сформировано, — повторил он. — Жди. Скоро скажут.

— «Скоро» — это сколько?

— Сколько скажут.

Романов повернулся, пошёл в сторону скамеек у стены. Деревянные, длинные, с вытертыми досками, которые помнили тысячи тел. Сел, положив вещмешок рядом, и мешок стукнул о бетон глухим звуком.

В ангаре было тихо. Лампы гудели — тот же ровный гул, что и в кабинете ИСБ, и в камере, и в автобусе. Запах хлорки и мыла смешивался с запахом сырой формы, которую он держал на коленях. Пальцы провели по ткани — грубая, колючая, с въевшимся запахом казённого пластика.

Рядом, через несколько метров, сидели другие — такие же, как он. Кто-то читал документы, в которых не было смысла, кто-то смотрел в стену, кто-то просто сидел, закрыв глаза. Никто не говорил. Тишина была плотной, как глина, и в ней слышно было, как где-то в углу плачет молодой парень.

Плач был тихим, сдавленным, как будто парень боялся, что его услышат. Рыдания прерывались всхлипами, и каждый всхлип разносился по ангару, отражаясь от бетонных стен, возвращаясь эхом. Романов не повернул головы. Смотрел прямо перед собой, на серую стену, на которой виднелись трещины и пятна от сырости.

Пальцы сжимали край вещмешка. Ткань была плотной, с грубыми нитками, которые впивались в кожу. Вспомнил свой первый день на полигоне — тогда он тоже сидел на скамье, ждал, смотрел в стену. Но тогда небо было чистым, и он не знал, что такое настоящая война. Теперь он знал. И знал, что этот парень, который плакал в углу, скоро перестанет плакать — либо потому, что привыкнет, либо потому, что умрёт.

Запах солярки и пыли проникал через щели в воротах, смешиваясь с запахом хлорки. Гул ламп стал привычным, как дыхание. Романов сидел неподвижно, чувствуя, как левая нога затекает, как боль в колене становится глухой, привычной.

Вспомнил, как двадцать лет назад ему выдали такой же вещмешок. Тогда он был молодым, и в глазах горел огонь. Сейчас в глазах не было ничего, кроме усталости. Форма — сорок восьмого размера, берцы — сорок третьего. Цифры, которые не имели значения. Только жетон на груди — 784-31-12 — был важен, потому что он делал его частью системы, винтиком, который скоро вкрутят в механизм.

Плач в углу стих. Тишина стала ещё плотнее. Романов сидел на скамье, сжимая вещмешок, и ждал. Ждал, когда скажут, куда идти. Ждал, когда начнётся его год.

Небо за стенами ангара было серым. Знал, что скоро оно станет другим.

Глава 9. СЕРАЯ ФОРМА

Раздевалка пахла сырой тканью, казённым мылом и чужой кожей. Бетонные стены были выкрашены в бледно-зелёный, и от них исходил холод, который смешивался с влажным теплом тел. Лампы дневного света гудели ровно, как в кабинете ИСБ, и их жёлто-белый свет выбеливал лица, делая кожу серой, безжизненной. В углу стоял длинный деревянный стол, на котором лежали стопки формы — серой, без знаков различия, с гербом Империи на левом рукаве.

Пальцы Романова расстегнули пуговицы гражданской рубашки. Ткань была влажной от пота, и когда она отлепилась от спины, холод прошелся по позвоночнику, заставляя мышцы сократиться. Рубашка упала на стул, и кожа обнажилась под светом ламп — бледная, с въевшейся грязью, которую не отмыть за одну ночь. Шрам на левом боку — старый, от осколка, полученного на Кавказе в 2003-м, — выделялся неровным рубцом, который тянулся от ребра к тазовой кости, затвердевшим на ощупь.

Пальцы взяли серую форму. Ткань была грубой, колючей, с въевшимся запахом типографской краски и казённого мыла. На ощупь — как наждак, с микроскопическими ворсинками, которые впивались в кожу при первом же прикосновении. Романов развернул форму, встряхнул — в воздух поднялась пыль, мелкая, сероватая, осела на лице, на руках, на запахе смешалась с запахом собственного пота.

Брюки натянулись на ноги — ткань обтянула бёдра, икры, оставив лёгкое сопротивление на коленях. Пояс оказался шире на размер, пришлось затягивать ремень почти до последней дырочки. Пальцы нащупали пряжку — металлическую, холодную, с гербом Империи, который выпирал на поверхности, оставляя след на коже при каждом касании.

Рубашка — серая, с длинными рукавами, с пуговицами, которые натирали пальцы, когда Романов застёгивал их. Первая пуговица, вторая, третья — пальцы двигались автоматически, как делали двадцать лет назад. На плече — нашивка с гербом Империи, двуглавым орлом, который смотрел в разные стороны, и его глаза казались пустыми, как небо над головой.

Берцы ждали на полу — чёрные, с высокой шнуровкой, с металлическими носками. Тяжёлые, как гири. Романов наклонился, взял один, и вес его заставил пальцы напрячься. Кожа на берцах была жёсткой, новой, с запахом резины и краски, который щипал в носу. Нога вошла внутрь — плотно, с сопротивлением, пятка упёрлась в задник, пальцы сжались. Зашнуровал — шнурки были тонкими, синтетическими, скользили в руках, и каждый узел требовал усилия.

Второй берц — такая же тяжесть, такое же сопротивление. Романов поднялся, перенёс вес на обе ноги, и боль в левом колене отозвалась тупой волной — берцы давили на ступню, и каждая мышца напряглась, привыкая к новой обуви. Сделал шаг — берцы скрипнули по бетону, оставляя тёмные следы.

Подошёл к зеркалу — старому, с потёртой амальгамой, которая местами облупилась, оставляя тёмные пятна. Стекло было мутным, и отражение казалось