Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Следователь убрал печать в ящик, закрыл его на ключ. Поднял глаза на Романова, и в его взгляде мелькнуло что-то — не сочувствие, не насмешка, а просто усталость, как у человека, который делает одно и то же каждый день.

— Подпись, — сказал он. — Печать. Контракт вступил в силу с момента подписания. Ты теперь — собственность Императорского Генерального Штаба до 2025 года.

Романов смотрел на бланк, который следователь положил в папку. Бумага была белой, но на ней уже стояла его подпись, и эта подпись означала год на передовой. Год в грязи, под пулями, под визгом дронов. Год, после которого он либо вернётся, либо останется в земле, которая пахнет селитрой и кровью.

— Я понимаю, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций, как у следователя.

Следователь закрыл папку, застегнул кнопку, положил в портфель. Поднялся — кожаное кресло скрипнуло, и этот звук был мягким, солидным, как в дорогом автомобиле.

— Выходи, Романов, — сказал он. — Там — автобус. Тебя повезут в мобилизационный центр. Завтра в шесть утра — полигон.

Романов поднялся. Стул скрежетнул по линолеуму, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки. Ноги затекли, и левая нога отозвалась болью в колене, когда он перенёс вес. Сделал шаг к двери, остановился на пороге.

Повернулся к следователю. Тот стоял у стола, поправляя воротник кителя. Свет лампы падал ему на лицо, делая его бледным, безжизненным.

— Я запомню твоё лицо, — сказал Романов. — И когда-нибудь я вернусь.

Следователь улыбнулся — той же беззубой, холодной улыбкой, что и вчера.

— Запоминай, — сказал он. — Оно тебе не пригодится.

Романов вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и замок защёлкнулся автоматически. Запах хлорки и освежителя ударил в нос, перебивая запах дорогого одеколона, который остался в кабинете.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, выбеливая стены и пол. Шаги по линолеуму отдавались эхом, многократно усиленным бетонными стенами. Романов шёл к выходу, не оборачиваясь. Смотрел прямо перед собой, на железную дверь в конце коридора, которая вела на улицу.

На выходе — доводчик зашипел, когда он толкнул дверь. Свет хлынул с улицы — серый, без солнца, но ослепительный после полумрака кабинета. Романов прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света.

Вышел на ступеньки. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и замок щёлкнул, запираясь.

Небо над головой было серым. Никакого солнца, только сплошная пелена облаков, которая тянулась до горизонта, размытая, бесцветная. Никаких точек, никаких силуэтов. Только тишина — такая глубокая, что в ушах начинало звенеть.

Романов стоял на ступеньках, задрав голову, и смотрел в это пустое небо. Ветер дул в лицо — тёплый, с запахом асфальта и пыли, который смешивался с запахом хлорки, оставшимся на одежде. Пальцы в карманах сжимались и разжимались, и на ладонях оставались влажные следы.

Впервые за долгое время небо казалось тихим. Слишком тихим. Знал, что это ненадолго — через месяц небо будет гудеть, жужжать и смотреть. Но сейчас, стоя на ступеньках, он смотрел в пустоту и не слышал ни звука.

Автобус стоял у тротуара — старый, с облупившейся краской, с тёмными стёклами, за которыми угадывались силуэты. Запах выхлопных газов донёсся до него, смешиваясь с запахом лета. Шины лежали на нагретом асфальте, и от них поднимался лёгкий пар.

Романов спустился по ступенькам, подошёл к автобусу. Дверь была открыта, и внутри пахло бензином и старой обивкой — дешёвой, синтетической, которая впитывала пот и табачный дым. Водитель — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и пустыми глазами — сидел за рулём, не глядя на него.

— Садись, — сказал водитель. Голос был хриплым, прокуренным. — Ждём ещё двоих, потом поедем.

Романов шагнул в салон. Сиденья были жёсткими, с вытертой тканью, на которой остались следы от тысяч тел. Сел у окна, чувствуя, как пружины впиваются в ягодицы. Положил ладони на колени, и пальцы дрожали — мелко, почти незаметно.

Смотрел в окно. Небо было серым, безоблачным, пустым. Никаких точек, никакого жужжания. Только тишина, которая давила на уши, заполняя всё пространство вокруг.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел в таком же автобусе, когда ехал на Кавказ. Тогда он тоже смотрел в окно, и небо было таким же серым, но тогда он не знал, что небо может быть другим. Тогда он думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается, даже когда небо пустое.

Автобус тронулся, когда двое других пассажиров — такие же, как он, с пустыми глазами и сухими лицами — заняли места сзади. Двигатель загудел, и этот гул влился в тишину, заполнил её, сделал её плотнее.

Романов смотрел в окно, как мимо проплывают дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как вчера, как двадцать лет назад. Но знал, что это мирное небо уже не будет пустым.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди тяжесть стала привычной, как дыхание. Не боялся смерти — боялся, что не вернётся. Но сейчас, сидя в автобусе, который увозил его от системы, чувствовал только пустоту. Такую же пустую, как небо над головой.

Автобус повернул за угол, и здание ИСБ исчезло из вида. Романов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело — от тишины, от гула двигателя, от собственного дыхания.

Не оглядывался.

Глава 7. АВТОБУС

Автобусный салон пах соляркой и казённым пластиком — едким, химическим запахом, который выделялся из обивки сидений при нагреве. Летняя жара просачивалась через тонкий металл кузова, и воздух внутри был густым, тяжёлым, как в бане. Романов сидел у окна, чувствуя, как пот стекает по спине, впитывается в рубашку, прилипает к коже. Форма — гражданская, та, в которой его задержали — теперь пахла потом и хлоркой, въевшейся в ткань в камере.

Заляпанное грязью стекло пропускало свет, но искажало его, разбивая пейзаж на жёлто-зелёные пятна. Поля сменялись лесополосами, лесополосы — пустырями и редкими деревнями. Всё выглядело плоским, выцветшим, как старая фотография. Романов смотрел на проплывающие мимо берёзы — они росли неровными рядами, как солдаты в шеренге, и их листья дрожали от ветра, создавая мелкую рябь, которую стекло превращало в размытые мазки.

Автобус трясло на ухабах — подвеска скрипела, и металлический звон разносился по салону. Каждое сотрясение отдавалось в левой