Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

На последней букве ручка дрогнула — кончились чернила в стержне, и остриё прочертило бледную полосу. Романов нажал сильнее, процарапал бумагу до белого слоя, оставив вдавленный след, который не стереть, не смыть.

Закончив, отложил ручку. Бланк лежал на столе, с его подписью в нижней части листа. Чернила ещё блестели, не успев впитаться в волокна.

Следователь взял бланк, проверил подпись, кивнул. Спрятал в папку, застегнул кнопку, положил в портфель.

— Всё, — сказал он, поднимаясь. — Ты свободен до завтра. Завтра в шесть утра — машина у входа. Повезут на полигон. Получишь форму, оружие, распределение.

Романов поднялся. Стул скрипнул по линолеуму, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки. Ноги затекли — он сидел неподвижно почти час. Сделал шаг, и боль в левой ноге отозвалась в колене тупой волной.

Направился к двери. Остановился на пороге, повернулся к следователю.

Тот стоял у стола, поправляя воротник. Свет падал ему на лицо, делая его бледным, безжизненным.

— Ты прав, — сказал Романов. — Меня никто не будет искать. Я сам никого не искал двадцать лет.

Следователь поднял бровь — единственное движение на его лице.

— Это делает тебя идеальным кандидатом, Романов. Иди. Завтра будет долгий день.

Романов вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и замок защёлкнулся автоматически. Запах хлорки и освежителя ударил в нос, перебивая запах дорогого одеколона.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, выбеливая стены и пол. Шаги по линолеуму отдавались эхом, многократно усиленным бетонными стенами. Романов шёл медленно, не торопясь. Каждая ступень отдавалась в левом колене, но он не снижал темпа.

На выходе — железная дверь, с доводчиком, который зашипел, когда он толкнул её. Свет хлынул с улицы — ослепительный, жаркий, летний. Романов прищурился, поднял голову.

Небо над головой было чистым. Ни одной точки, ни одного силуэта. Только солнце, которое жгло, и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.

Постоял секунду, вдыхая воздух. Пахло асфальтом и пылью, и этот запах был таким же мирным, как вчера. Но знал, что завтра этот запах сменится другим — порохом, глиной и кровью.

Опустил голову, зашагал к остановке. Руки в карманах сжимались в кулаки, потом разжимались. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы, которые болели при каждом прикосновении к ткани.

Всё, что осталось от двадцати лет службы, — подпись на бланке и пустое небо над головой. Система выплюнула его. Он ехал умирать. Но запомнил лицо следователя.

На передовой он выживет. Он выжил на Кавказе, выжил в Чечне, выжил в бюрократической войне. Выживет и сейчас. Потому что выживание — единственное, чему научила его война.

Остановка, автобус, запах бензина и ворвани. Романов стоял у поручня, глядя в окно. Мимо проплывали дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как двадцать лет назад.

Но знал, что небо больше не будет пустым.

Глава 5. ВЫБОР

Камера погрузилась в темноту. Единственный источник света — тусклый оранжевый отблеск из-под двери, пробивающийся через щель между бетонным полом и металлическим порогом. Тени от решётки ложились на стену косыми полосами, дрожали, когда воздух колыхался от сквозняка. Запах сырости усилился к ночи — смесь хлорки, затхлого бетона и старого дерева, пропитанного тысячами дней ожидания.

Капли воды падали из трубы в углу — медленно, с интервалом в четыре секунды. Звук был ровным, как метроном, и Романов ловил себя на том, что его тело подстраивается под этот ритм — дыхание замедляется до одного вдоха на три капли, сердце бьётся в такт с интервалом. Кап — вдох. Кап — выдох. Кап — пауза.

Сидя на деревянных нарах, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через тонкую ткань штанов. Поверхность была грубой, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые царапины. Пальцы левой руки сжимали край доски — дерево было тёплым от тела, но под пальцами проступала влага, и скользкая поверхность не давала опоры. Левая нога затекла, и боль в колене отдавала глухим пульсом, разливаясь по икре.

Прикрывая глаза, видя в темноте собственное прошлое. 2003 год — Чечня, первый выезд в составе Жандармского Корпуса. Тогда ему было двадцать пять, и форма сидела на нём как новая — с иголочки, с начищенными до блеска пуговицами. Пахло от неё крахмалом и типографской краской — свежей, как у только что распечатанных приказов. Верил тогда в систему, как в нерушимую стену. Система — это порядок, закон, защита. Система — это то, что отличает империю от хаоса.

Вспоминая, как ехал в бронированном Урале по разбитой дороге, сжимая автомат в руках, чувствуя, как холод металла переходит в тепло, когда пальцы привыкают к прикладу. Тогда небо было чистым — никаких дронов, только редкие вертолёты, которые гудели вдалеке, и этот гул был почти мирным, как гул далёкого трактора. Война казалась простой: враг — там, свои — здесь. Форма — правильная. Приказы — ясные.

Открывая глаза, видя перед собой решётку. Прутья отбрасывали тени на бетонную стену, и эти тени двигались, когда воздух в камере колыхался от сквозняка. Капля упала — кап — и звук разнёсся по камере, отразился от стен, вернулся эхом, тихим и глухим.

Вспоминая, как ставил первые «красные метки». 2006 год, отдел внутренних расследований, работа с делами контрактников. Тогда он ещё не знал, что означает каждая метка — просто цифра в электронной картотеке, штамп в деле. Документы, подписи, приказы. Система требовала сортировки: годен — не годен, надёжен — ненадёжен, живой — расходный. Ставил метки автоматически, не глядя на имена. Красный цвет — маршевая рота, передовая, смертельная командировка. Зелёный — резерв, тыл, шанс выжить. Пальцы на клавиатуре двигались быстро, и каждая метка была просто строчкой в отчёте.

Вспоминая лица тех, кому ставил метки. Молодые парни, двадцать лет, с пустыми глазами, которые смотрели на него из папок с личными делами. Не знал тогда, что эти лица — не просто фотографии. Они были живыми людьми, которые ехали в грязь, под пули, в звон FPV-дронов. Не думал тогда, что система, которой он служит, перемолотит и его, когда придёт время.

Шум из соседней камеры — скрип деревянных нар, затем голос, хриплый, с кашлем:

— Эй, ты там, новый? — Голос был мужским, прокуренным, с хрипотцой, которая напоминала звук пересохшего двигателя.

Романов не ответил. Смотрел на