Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Перед следователем лежала раскрытая папка. Бумаги в ней были аккуратно подшиты, скреплены металлическими скобами, с загнутыми уголками, чтобы не топорщились. Следователь перелистнул страницу, провёл пальцем по строчке, поднял глаза на Романова. Взгляд был холодным, безразличным — как у человека, который смотрит на пустое место.

— Романов Александр Степанович, — начал он, не отрывая взгляда от листа. — Обвинительное заключение по делу № 47/24-ИСБ. Состав преступления — статья 159 Уголовного кодекса Российской Империи, часть седьмая. Мошенничество в особо крупном размере.

Голос следователя был ровным, без интонаций, как наговорённая запись. Читал с листа, не повышая и не понижая тона, перелистывая страницы с одинаковой скоростью.

— В период с января по июнь 2024 года, действуя умышленно, из корыстных побуждений, используя служебное положение, совершил хищение чужого имущества путём обмана и злоупотребления доверием, а именно: в составе организованной группы, с использованием поддельных документов, вывел со счетов Жандармского Корпуса денежные средства в размере 23 470 000 рублей, конвертировал их в криптовалюту USDT и перевёл на подконтрольные кошельки, открытые на подставных лиц, в том числе на имя Романова Александра Степановича.

Перевернул страницу. Бумага шуршала с тихим шелестом, и этот звук был единственным, кроме гула кондиционера. Романов смотрел на следователя, на его аккуратно подстриженные ногти, на золотой перстень на мизинце правой руки — тонкий, без камня, просто ободок.

— Документы, подтверждающие причастность: акты приёмки-передачи материальных ценностей, формы 12-Г, справки о списании имущества, доверенности на получение товарно-материальных ценностей, подписанные Романовым А.С. и заверенные его личной печатью. Экспертиза почерка подтвердила подлинность подписей. Экспертиза печатей подтвердила их оригинальность. Показания свидетелей — сотрудников склада, которые видели Романова А.С. при получении грузов. Справки из банка о переводах на криптокошельки, зарегистрированные на паспортные данные Романова А.С.

Следователь поднял глаза от листа, и свет лампы отразился в его зрачках, сделав их блестящими, как у рыбы.

— Это всё, Романов. Доказательная база закрытая, не требующая дополнительных допросов. Вы можете признать вину — и тогда мы дадим вам форму 4-К. Вы можете не признавать — тогда дело уйдёт в трибунал. Но приговор будет тем же.

Романов смотрел на следователя. Пальцы на столешнице сжались сильнее, и под ногтями выступили белые пятна, которые исчезли, когда он разжал пальцы.

— Это не я.

Слова вышли сухими, без эмоций. Романов сказал их так же ровно, как следователь читал обвинение.

Следователь наклонил голову. Жест был почти незаметным, но в нём чувствовалось любопытство — не человека, а автомата, который получил нестандартную команду.

— Не вы, — повторил он. — Интересно. А чья же подпись на документах?

— Моя, — сказал Романов. — Но я не подписывал этих бумаг.

— Экспертиза говорит обратное.

— Экспертиза ошибается.

Следователь усмехнулся — коротко, беззвучно, и в усмешке не было ни иронии, ни насмешки, только констатация факта.

— Экспертиза не ошибается, Романов. Я сам проверял заключение. Твой почерк — это твой почерк. Сравнивали с образцами — все совпадают, до наклонов, до нажима, до толщины штрихов. — Перелистнул ещё одну страницу. — У тебя есть левый наклон, и в букве «р» ты делаешь петлю, которая не замыкается. Так же написано и в этих документах. Это не подделка. Это твоя рука.

Романов перевёл взгляд на папку, на бумаги, которые следователь держал в руках. Запах бумаги донёсся до него, смешавшись с запахом одеколона. Узнал этот запах — типографская краска, свежая, с кислотой, которая щипала в носу.

— Кто меня подставил? — спросил Романов. Голос его был ровным, но пальцы на столешнице дрожали — мелко, почти незаметно.

Следователь закрыл папку. Движение было плавным, как у человека, который много раз делал это. Откинулся на спинку стула, и кожаное сиденье скрипнуло — мягко, солидно, как в дорогом автомобиле.

— Ты знаешь правила, Романов. — Голос его стал тише, но в нём появилась сталь. — Ты работал в системе двадцать лет. Ты знаешь, что у нас не спрашивают «кто». У нас спрашивают «что дальше».

Следователь протянул руку к стопке документов, лежащей сбоку. Вытащил из неё бланк — тот самый, форму 4-К, которую Романов уже видел в камере. Бумага была такой же плотной, с гербом Империи, с водяными знаками, с пустой графой для подписи.

— Ты подписываешь контракт, — сказал следователь, кладя бланк перед Романовым. — Дело замораживается на год. Ты уезжаешь на передовую. Возвращаешься — дело закрывают. Не возвращаешься — дело остаётся в архиве. Это твой единственный шанс.

Романов смотрел на бланк. Белая бумага лежала на сером пластике, и свет лампы падал на неё, делая её ослепительно белой. Текст был тем же, что и в камере — сухие строчки, казённые формулировки, «добровольно поступаю», «осознаю риски», «обязуюсь исполнять». Слова казались пустыми, как экран выключенного телевизора.

— Ты читал моё дело? — спросил Романов, не поднимая глаз. — Моё личное дело?

Следователь помедлил. Пальцы его коснулись папки, провели по корешку.

— Да.

— Тогда ты знаешь, сколько я служил.

— Двадцать лет. Жандармский Корпус. Кавказ, 2003-й. Командировка в Чечню, 2005-й. Участие в антитеррористических операциях. Награды, поощрения, благодарности. — Следователь перечислил это так же ровно, как читал обвинение. — Двадцать лет ты был частью системы. И система тебя использует.

Романов поднял глаза. Взгляд его встретился с взглядом следователя — холодным, безразличным, без тени эмоций.

— Зачем я вам? — спросил Романов. — Если я — расходный материал, почему вы даёте мне контракт? Почему не колония?

Следователь наклонился вперёд. Запах его одеколона усилился, и Романов почувствовал его на языке — терпкий, сладковатый, как лекарство.

— Потому что ты знаешь войну, Романов, — сказал он тихо. — Ты был там. Ты знаешь, как выживать, как командовать, как держать людей. Такие, как ты, нужны на передовой. Системе не нужны заключённые — системе нужны винтики, которые умеют работать в грязи. Ты — такой винтик.

Романов сжал пальцы. Бумага захрустела под его рукой, но он не обращал внимания. Смотрел на следователя, на его идеально отутюженный воротник, на безупречный пробор, на пальцы без единой чёрной полоски под ногтями.

— Я подпишу, — сказал Романов. — Но я запомню твоё лицо.

Следователь улыбнулся — та же беззубая, холодная улыбка, что и у его коллеги.

— Я знаю, Романов. Я тоже запомню тебя. Ты будешь хорошим солдатом.

Протянул ручку — чёрную, с золотым ободком, дорогую, явно не казённую. Романов взял её. Металл был прохладным, с мелкой рифлёной поверхностью, и пальцы скользнули по корпусу, нащупывая удобный хват.

Наклонился над бланком. Чёрнила выходили чёткими, жирными линиями, без пропусков и смазываний. Романов