Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Слышь, я тебя спрашиваю, — продолжал голос. — Тебя тоже на контракт отправляют? Или ты просто ждёшь суда?

Пальцы на доске сжались. Дерево скрипнуло под давлением.

— И на контракт, и на суд, — сказал Романов. Голос его был низким, с хрипотцой, которая появилась от долгого молчания. — Меня — в маршевую роту. А тебя?

Из соседней камеры донёсся короткий смешок — безрадостный, с ноткой отчаяния.

— Та же песня, — сказал голос. — Только я — за наркоту. Три года тянул, попался на пересылке. Дали выбор: колония или передовая. Я выбрал передовую. Говорят, там хотя бы не сгниёшь в камере.

— Говорят, — повторил Романов.

— А ты? За что тебя?

Тишина. Капли продолжали падать — кап, кап, кап. Романов насчитал до двадцати, потом перестал считать.

— За мошенничество, — сказал он. — 23 миллиона. Смешно, да?

Сосед кашлянул — глубоко, с хрипом, как будто в лёгких застряла мокрота.

— Смешно, — сказал он. — Война — она всё спишет. Там не спрашивают, за что ты там. Там спрашивают, умеешь ли ты стрелять и не подставлять товарищей.

Романов повернул голову к стене. Бетон был холодным, и запах сырости усилился, когда он приблизился к нему.

— Ты был на войне? — спросил он.

— Нет, — сказал сосед. — А ты?

— Был.

— Тогда тебе легче. Ты знаешь, что там. А я — нет. Я только слышал. Визг дронов, говорят, такой, что уши закладывает. И запах — палёное мясо, селитра, кровь. Я боюсь. Но колонию боюсь больше.

— Правильно боишься.

— Почему?

— Потому что в колонии ты сгниёшь заживо. А на передовой — хотя бы быстро.

Сосед замолчал. Слышно было, как он ворочается на нарах — дерево скрипело, и этот звук напоминал треск ломаемых веток. Потом голос снова раздался, тише, почти шёпотом:

— А ты чего боишься?

Романов не ответил сразу. В голове проносились образы — кабинет ИСБ, холодный свет, форма 4-К, подпись на белой бумаге. Система, которой он служил двадцать лет. Система, которая его предала. Страх, который он чувствовал, был не страхом смерти. Он был страхом исчезновения — как старый файл, который стирают с диска, не оставляя следа.

— Я боюсь, что меня сотрут, — сказал он наконец. — Как стирают старые файлы. Безвозвратно.

Сосед хмыкнул:

— Это мы все боимся. Но там, на войне, ты хотя бы будешь знать, что тебя запомнят. Хотя бы свои. А здесь — никто не вспомнит.

Романов откинулся на стену. Спина коснулась бетона, и холод прошёл сквозь ткань рубашки, ударил в позвонки, заставив мышцы сократиться. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди была тяжесть — не физическая, а внутренняя, как комок глины, который застрял в пищеводе.

Вспомнил, как сидел в этом же кабинете, когда ставил метки другим. Тогда он не чувствовал ничего, кроме усталости. Бумаги, подписи, отчёты. Он был винтиком, который выполнял функцию. Теперь он сам оказался на месте тех людей, которых отправлял в расход. Ирония системы — она перемалывает всех, без разбора.

— Эй, — снова раздался голос из соседней камеры. — Ты спишь?

— Нет.

— А я не могу уснуть. Всё думаю: как там, на передовой? Всё равно же помрём, да?

— Не все.

— Но большинство.

— Большинство — да.

— И ты не боишься?

Романов закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране тепловизора. Они складывались в силуэты — лица следователей, адвоката, его собственная подпись на контракте.

— Боюсь, — сказал он. — Но я сделаю вид, что у меня есть выбор. Это единственное, что у меня осталось.

— Как это?

— Я выбираю идти туда не как жертва, а как человек, который принимает решение. Даже если решения нет.

Сосед замолчал. Слышно было, как он перевернулся на другой бок, и нары скрипнули под его весом.

— Ты странный, — сказал он наконец. — Но я тебя понимаю. Удачи тебе, брат.

— И тебе.

Тишина снова заполнила камеру. Только капли продолжали падать — кап, кап, кап, с тем же интервалом. Романов перестал их считать. Сидел неподвижно, чувствуя, как холод бетона проникает в спину, как затекает левая нога, как пальцы рук немеют от долгого сжатия.

Вспоминал 2003 год, первый выезд на Кавказ. Тогда он был молодым, верил в систему, в порядок, в закон. Система была для него домом, защитой, целью. Не думал, что однажды система выплюнет его, как пустую гильзу. Был винтиком, который поверил, что он — часть механизма. Но механизм не помнит винтики. Просто заменяет их, когда они изнашиваются.

Поднимая голову, видя решётку. Прутья были толстыми, с ржавчиной у сварных швов. За ними — коридор, в котором тускло горела лампа, отбрасывая жёлтый свет на бетонный пол. Запах хлорки и сырости смешивался с запахом собственного пота, и этот коктейль был таким же знакомым, как запах казённой бумаги и мастики для печатей.

У меня есть выбор? — спросил он себя. Голос внутри был таким же ровным, как у следователя. Нет, — ответил он себе же. Но я сделаю вид, что есть. Это единственное, что делает меня человеком. Я выбираю идти, потому что другого пути нет. Я выбираю выжить, потому что умирать не хочу. Я выбираю не быть расходным материалом, потому что я не файл, который можно стереть.

Пальцы сжали край нар, и дерево скрипнуло. В камере стало тихо — капли перестали падать, труба забилась, и тишина наступила внезапно, как обрыв звука. В этой тишине Романов слышал собственное сердце — глухие удары, которые отдавались в висках. Считал их — семьдесят в минуту, ровно, без перебоев.

Сосед в соседней камере захрапел — тихо, с присвистом. Сон пришёл к нему, как к ребёнку, который не знает, что ждёт завтра. Романов завидовал ему. Но знал, что сам не уснёт.

В голове крутились обрывки воспоминаний: 2003 год, первый выстрел в тире, когда он промахнулся, и инструктор ударил его по плечу. 2006 год, первая «красная метка», которую он поставил, даже не взглянув на фамилию. 2015 год, последняя проверка, когда он подписал акт списания, который позволил системе закрыть глаза на мелкую кражу.

Теперь его очередь. Он был частью системы, и система его сожрала. Но он не хотел умирать. Он хотел вернуться — живым, с подписью на контракте, которая давала ему право на жизнь. Даже если эта жизнь — в грязи и под пулями.

Открывая глаза, видя серый потолок с трещинами. Одна из них шла от угла к середине, и в её изгибах угадывались очертания траншей — извилистых, глубоких, как те, что он рыл