"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

«...настоящее богатство...»

«...Воргоссоса было не то, что ты видишь, отец». Левой рукой Сирота потряс одно из тысяч ожерелий, которые носил, — тяжелое золотое кольцо. «Не золото. Не кровь. Не коллекции Сагары. Даже не дар вечной жизни...» Глаза, бледные, как звезды, смотрели на меня из-под расшитого золотом капюшона. «Это данные».

«Знание».

Знание.

Я попытался представить себе это. Океаны знаний, которые, должно быть, хранились в памяти Воргоссоса. В Братстве, которое было и Шайенн, и Дэниелом, и всеми бедными глупцами, которые были привиты к нему, как ветви какого-то гибридного дерева.

«Были резервные копии?» — спросил я. «Здесь, на корабле?»

«Да», — кивнул Сирота, все еще лаская пульсирующую светящуюся мембрану, составлявшую часть разума титана. «Теперь то, что было утрачено...»

«...если оно где-то осталось...»

«...находится во мне».

«Во мне».

Это была улыбка на беловолосом лице? «Я разговариваю с ним, иногда. Когда могу».

«Когда мы можем».

Кастрат разрешил эту поправку едва заметным кивком и продолжил говорить: «Я пытаюсь помочь ему... вспомнить».

«Помочь ему вспомнить?» Я искоса взглянул на слои нервной ткани, расположенные под тончайшей, бледнейшей кожей. Мне показалось, что я чувствую биение какого-то огромного, далекого сердца машины, спрятанного глубоко в сердцевине машинного ядра.

Я отдернул руку.

«Часть того, что было утрачено, может быть восстановлено», — сказал Сирота. «Со временем». Он снова провел узловатыми, унизанными кольцами пальцами по поверхности, осторожно царапая острыми ногтями поверхность живой машины. Они были родственниками. Потомки Братства, от Шайенн и Колумбии, оба — побеги дерева, посаженного Фелсенбургом, привитые к человеческому роду.

«Но ты помнишь все», — сказал я. «Все? Все, что он знал... раньше?»

«Я?» Сирота покачал одной головой.

«Мы?» Он покачал другой. «Благослови нас, нет. Нет, отец. Нет».

«Не называй меня так», — произнес я резко, холодно. «Я не твой отец».

Совершенно не смущенный, Сирота поднял свои три руки, похожие на клешни, и спросил: «Ты знаешь, сколько квадратных кубитов нервной мембраны в этой машине?»

«Более сорока тысяч», — ответило царственное лицо. «У нас только шесть». Оно показало шесть пальцев на правой руке.

«Ни один человек не может знать всего, отец», — сказал кастрат. «Даже мы».

«Я сказал, не называй меня так!» — сказал я, еще более решительно, чем раньше. «Я не твой отец, ты понимаешь?»

Сирота моргнул — сначала одним лицом, потом другим. «Мать создала меня...»

«... нас...»

«... для тебя».

«...чтобы служить».

«Что такое отец, как не причина сотворения?» — спросил Сирота. «Твоя воля, твои действия произвели меня на свет...»

«...так же, как твое семя привело к рождению девочки. Мы похожи в этом — она и я — и в других вещах».

«Обе наши матери мертвы...»

«Хватит!» — отрезал я.

Сирота отвернулся от меня. «Прости меня...» — сказал он, и его глубокий голос внезапно стал тихим. «Я знаю, что я...»

«...мы...»

Я поднял руку, почти коснулся одного из искривленных плеч. Но отдернул ее, не дотянувшись до монстра. «Прости».

«Мы не просили, чтобы нас создали». Черноволосая голова повернулась ко мне, глаза были жесткими и обиженными. «Служить...»

«Но мы будем служить», — сказал другой.

«Должны служить». Огромная шестипалая правая рука существа выскользнула из-под черно-золотой парчи и схватила вышитый край одежды. «Но мы не знаем всего».

Я накинул на себя свой плащ, сразу почувствовав пронизывающий холод. Могла ли машина его почувствовать?

«Ты знаешь больше, чем я», — произнес я наконец. «У тебя есть воспоминания твоей матери. Ее... знания. У тебя должно быть какое-то понимание».

Именно поэтому я покинул Гододдин и отправился в путешествие обратно н «Демиург» — двухдневное путешествие, осложненное тремя отдельными проверками на заражение. Чтобы я мог вести этот разговор, не будучи наблюдаемым и подслушиваемым триумвирами и их шпионами.

Выше шепота, вне досягаемости змеиных колец.

«Понимание?» — спросил Сирота. «Возможно...»

Я чувствовал его уныние и понимал, что сильно ранил существо, отвергнув его притязания на родство. Где-то в бесконечных глубинах моего сознания я ощущал, как змеиные кольца сжимаются еще сильнее. Левиафан держал меня в своих тисках даже здесь.

Я создал и его тоже. По крайней мере, часть его. Так же, как я создал чудовище, стоящее передо мной.

«Прости, Сирота», — сказал я, притягивая четыре глаза монстра. «Прости меня».

Одно лицо повернулось к другому, как будто какая-то неслышимая беседа прошла от одной доли его великого разума к другой. Вскоре белая голова склонилась. Черная подняла подбородок.

«Тебе не нужно моего прощения», — сказал глубокий голос, поправляя корону шестипалой рукой. «Ты мой создатель...»

«...наш создатель».

«Всем, что у меня есть, я обязан тебе».

«Как мы можем тебя винить?» — спросило лицо с бледными глазами. «Даже за твою жестокость?»

«Отец». Черноволосая голова вонзила это слово, как иглу.

Я закрыл глаза и таким образом стер всю комнату. «Если ты знаешь Дораяику, — сказал я, — скажи мне: что он сделает?»

Сирота был создан по образу и подобию своей матери, машины, в свою очередь созданной по образу и подобию человека, но все же это была машина, способная к вычислениям — к образу мышления, намного превосходящим способности любого обычного человека, даже величайшего схоласта. Центиман был живым компьютером, точно так же как мозг корабля, на котором мы находились.

«Оно атакует в другом месте», — сказал черный король.

Беловолосый согласился. «Где оно ударит, мы не можем сказать. Но здесь оно не ударит».

«Форум?» — спросил я. «Авалон? Земля?» Это были основные цели.

«Каждая из них возможна», — согласился Сирота.

«Все возможны».

Я открыл глаза. Простой факт, что Дораяика может атаковать более одной из этих критических целей, не приходил мне в голову.

«Оно знает, что мы здесь», — сказал пилот. «Ты дал ему это место...»

«...если бы оно было среди нас. Если оно знает нашу силу...»

«Тогда оно знает, насколько распылены наши силы».

«Оно нанесет удар там, где захочет».

«Оно вызовет нас на ответный удар». Глаза беловолосого лица закатились. Его левые руки начали дрожать, а другая голова — та, что была увенчана грубой золотой короной — повернулась к своей второй половине, и на бледном, искаженном лице отразилось беспокойство.

Я стоял молча, едва осмеливаясь пошевелиться. Что-то изменилось в существе. Его осанка напряглась. Черноволосая голова все еще была повернута к своей второй половине, чьи глаза оставались устремленными внутрь, а лицо исказила судорога. Сирота указал, что обладает слабым проблеском зрения своей матери. Это существо,