Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

татуировка, — сказала она. — Старая бабочка на плече, ещё с юности. Я её никогда не афишировала на работе, но и не стыдилась. А месяц назад мои ученики нашли в интернете мою старую фотографию. С пляжа, где мне лет двадцать. И видна собственно татуировка. По школе мгновенно поползли слухи, мол, учительница литературы чуть ли не бывшая уголовница. Это всё дошло до директора, он вызвал меня на ковёр и настоятельно порекомендовал «избавиться от рисунка, позорящего звание педагога».

— А вы вместо этого пришли за новой татуировкой, — сказал я.

— Да! — она даже кулаком по коленке ударила. — Именно! Я двадцать лет учу детей, что человека нельзя судить по обложке. Что Пушкин был картёжником, а Достоевский каторжником, и это не отменяет их гения. И что же, я сама должна прятаться и каяться из-за рисунка на коже? Нет! Эта татуировка будет моим ответом. Я хочу не прятать себя, а заявить о своём праве быть собой.

Это очень смелый ход для учительницы. Заслуживает уважения.

Я принялся думать над эскизом. Образ раскрытой книги пришёл в голову сразу же. Но этого мало…

Из книги должны вылетать буквы, и превращаться в стаю птиц. Птицы это всегда про свободу.

Книгу я сделал строгой, в классическом переплёте, с чёткими линиями. А буквы, вылетающие со страниц, постепенно обрастали крыльями и превращались в птиц.

— Вот, — показал эскиз я. — Эта татуировка будет не признанием в чём-то постыдном. Это будет гимн свободе мысли.

Ирина долго смотрела на эскиз.

— Вы поняли меня даже лучше, чем я, учительница литературы, смогла сформулировать, — сказала она.

Место она выбрала сама, предплечье. По желанию можно скрывать рукавом, а по желанию показывать. И мы начали работу.

«Начертание активно».

— Вы ведь тоже сталкивались с предубеждениями? — спросила Ирина в процессе, кивнув на мои руки.

— Сталкивался, — ответил я. — Люди боятся того, чего не понимают. Но предубеждения лечатся. На это просто нужно время и терпение.

— Время и терпение, — повторила она. — Надо запомнить. Пригодится для педсовета.

Работа давалась легко. Кожа запросто принимала чернила, и линии ложились с первого же прохода. За работой тщательно следил Лёха, который часто наблюдал за моей техникой.

«Начертание завершено».

«Намерение считано, защита права быть собой, утверждение свободы мысли и достоинства».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в круг. Композиция целостная, от строгой формы к свободному полёту. Переход от букв к птицам выполнен плавно и естественно. Присвоено свойство».

«Свойство: „Сила знания“. Носитель обретает уверенность в себе и своём деле. Его слова звучат весомее, мысли доносятся до собеседника легче. Тому, кто твёрдо стоит на своём, труднее навязать чужую волю».

«Прогресс к следующему рангу: 21/50».

Ирина рассмотрела готовую работу, помолчала.

— Знаете, — сказала она. — Я шла сюда и боялась. А сейчас мне впервые за месяц спокойно. Пусть директор говорит что хочет. Уволить меня за рисунок на коже он не имеет права, а лучшего литератора он в наш район не заманит.

— Вот это правильный настрой, — улыбнулся я.

Обработал татуировку, затем Вика провела фотосессию. Заклеить работу доверил Лёхе, и он выполнил это со всей тщательностью.

Затем Ирина расплатилась и ушла.

* * *

После клиентки Лёха нерешительно подошёл ко мне.

— Я подал документы, — сказал он. — В медицинский колледж.

Это была очень хорошая новость. Я постоянно забывал обсудить этот момент со своим учеником, а ведь если тот закон всё-таки примут, Лёхе тоже понадобится среднее медицинское образование.

— В какой? — спросил я.

Лёха назвал колледж. Не тот же самый, где учился я, и это, наверное, даже к лучшему.

— Обучение с сентября будет, с первого курса, — добавил он. — И я решил очно… Думаю, буду совмещать.

— Прекрасная идея, — поддержал его я. — Ты молодец!

Он тут же улыбнулся.

— Ты правда так думаешь? — спросил Лёха.

— Конечно, — серьёзно кивнул я. — Важно, что ты не просто осваиваешь новую профессию, а ещё продумываешь следующие ходы. Это говорит о тебе как об ответственном человеке. И меня это очень радует.

Лёха гордо кивнул и ушёл тренироваться на латексе.

* * *

После работы в студии я поехал к Маргарите Семёновне. Надо было продолжать портрет.

Балерина сегодня была не в духе, и это чувствовалось сразу же. Она суетилась, переставляла вещи, дважды поменяла положение в кресле.

— Мне кажется, вы делаете меня слишком старой, — заявила она.

Я не спешил с ней спорить. Ещё на прошлом сеансе она говорила, что не потерпит лжи на холсте. И что она не хочет видеть результат до окончания работы.

Тут дело явно в чём-то другом. Я отложил кисть.

— Маргарита Семёновна, вы явно чем-то расстроены, — сказал я. — Расскажите, что случилось.

Она собиралась возразить, но потом всё-таки передумала.

— Заметно, да? — она вздохнула. — Театр закрывают, Артём. На реконструкцию, на несколько лет. А в моём возрасте «несколько лет» — это звучит как «навсегда». Я в этом театре протанцевала тридцать лет. Каждая доска сцены меня помнит. И вот теперь его перестроят, и это будет уже другое здание. От меня уходит ещё один кусок прошлого, а я даже попрощаться толком не могу.

Она замолчала. Утешать её словами было бессмысленно, слова она и сама знала лучше меня, всё-таки полвека провела в искусстве.

Но кое-что сделать я мог.

— Маргарита Семёновна, — сказал я. — Давайте сегодня не будем работать над лицом. Я хочу добавить кое-что на задний план.

— Что именно? — спросила она.

— Театр, — улыбнулся я. — Не буквально здание, а намёки. Кулисы, освещение. Пусть театр останется в картине навсегда. Даже если здание закроют и перестроят, здесь он будет прежним. Вашим.

Маргарита Семёновна замолчала. Смотрела на меня, не говоря ни слова, пару минут точно.

— Делайте, — наконец, кивнула она.

Я работал, а она сидела неподвижно, глядя куда-то в окно. Наверное, туда, где были её сцена, её залы и её аплодисменты.

И в какой-то момент я поймал то самое выражение её лица, которое искал. Лицо человека, у которого можно отнять здание, но нельзя отнять сцену.

Я быстро сделал несколько набросков на полях. Теперь я точно знал, каким в итоге будет портрет.

* * *

Вечером мы с Вениамином Марковичем выбрались на объект. Здание я до этого видел только на фотографиях, и вживую оно впечатляло куда сильнее. Трёхэтажный фасад, длинная глухая стена без окон. Огромный холст, о котором художник может только мечтать.

— Ну? — Вениамин Маркович явно наслаждался моей реакцией. — Чувствуете масштаб?

— Чувствую, — честно ответил я. Игорь Ларин внутри меня сейчас был абсолютно счастлив.

— Тогда начнём! — он потёр руки. — Я предлагаю так,