Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Отдыхай, дружище.

Глядя, как из-под серебряной морды мосорна капает жмых-жижа, вновь надеваю на плечи куртку. Та издает боевой клич. Шенна, скользнув в рукав, урчаще вибрирует.

– Точно, подруга. – Я разминаю шею. – Пора покончить с этой историей.

* * *

Винтовая лестница кажется бесконечной, словно сама реальность нарочно удлиняет ее, добавляя новые ступени. Один шаг – две ступеньки сверху. Одно касание лакированных перил – и они растягиваются еще на пару саженей. «Не нужно доходить до конца, – как бы науськивает „Оплот миролюбия“. – Это не принесет тебе успокоения. Ты лишь раззадоришь себя, вскроешь рану, которая заживала годами».

Но он не понимает. Никто не понимает. Если не поставлю точку, новый абзац не начнется. Значит, всё было зря, а я вернусь к тому, с чего начинал. Нет, Бруг разорвет порочный круг. Он бросит пить, курить, вспоминать о цвейтопаме особенно безрадостными вечерами – он станет Бругом обновленным. Возможно, даже сменит имя… Как сменил его однажды, переступив границу Бехровии.

Если Хорек – это олицетворение жалости, а Брегель – что-то разбитое и преданное, то Бруг – символ вечного гнева. Бруг-Бруг-Бруг. Как удары башмаков о чью-то спину.

Но сегодня гнев исчезнет. А вместе с ним и это имя.

Перепрыгнув через последнюю ступеньку, чуть не врезаюсь в дверь – вишневого дерева, с золотым молоточком в виде дятла. Она приводит меня в замешательство.

Выдохнув в напряжении, стучу молоточком. Сначала нерешительно, но затем всё злее и злее. Я сам не знаю, почему сразу не снести дверь с петель или не пробить в ней дыру величиной с мое тело. Просто… вот так выходит.

– Открыто, – доносится знакомый голос с той стороны.

Я сглатываю. Рука сама тянет дверь на себя.

В висках стучит, в горле вспухает ком неопределенности. И вот я уже переступаю порог покоев. Ее покоев.

– Я ведь миллион раз тебе говорила, что желаю провести время наедине с собой. – Комнату оглашает вздох раздражения. – И решения своего не переменю, Грам. Никакая центварская принцесса не стоит спугнутого вдохновения…

Кругом невообразимая роскошь. Стены, укрытые складками золотистых штор, похожих на крылья бабочек-великанов. Масел-лампы в руках изящных скульптур. Ряды шкафов, ломящихся от платьев… и необъятная кровать с кремовыми простынями и балдахином столь широким, что из него можно сшить небольшой шатер.

Шик и блеск, которые всегда искала Коста.

Об этом кричит шкура медвежора у кровати. И ванна, которая красуется в самой середине покоев, растопырив золотые лапы. В ней легко поместится пара человек или даже больше. А паркет под ванной наполирован с таким тщанием, что отражает звезды, усмехающиеся мне сквозь стеклянный потолок.

Эта зала – настоящее богатство. Но и признак духовной нищеты.

– Ну, сколько можно молчать? – фыркает она. – Как ни прозаично, но это ты явился в мою опочивальню, а не наоборот…

Она стоит спиной у огромного, вдвое выше нее, окна. Перед ней мольберт с какой-то цветастой мазней, в изнеженных руках – кисть, которой она старательно эту мазню размусоливает… Я вижу, как шевелится ее халат при каждом движении кисти, и голубые павлины идут рябью на белом шелке. Наблюдаю, затаив дыхание, как черные локоны ее нечестиво окрашенных волос ниспадают до самого пояска на осиной талии. Как обнажаются стройные бедра, когда она привстает над холстом на носочки…

– Грам?.. – Она оборачивается.

Я люблю тебя. Я убью тебя.

– Это возмутительно! – взвизгивает Коринн, мигом отложив кисть и утерев руки батистовым платочком. – По какому праву вы входите, не назвавшись, когда я в неглиже? Вы из посыльных? – Надув губы, она туже перетягивает свой халат, словно то преграда для моих голодных таборянских глаз. – Я вас не знаю. Отвернитесь сейчас же!

Я тону в янтаре ее взгляда. Нет, не тону. Я ныряю в него, силясь выпить до дна.

Осушу тебя. Сделаю покорной и пустой, чтоб потом наполнить любовью.

– Ну здравствуй, Коста. – Я шагаю вперед. Мои ладони вдруг холодеют. Сквозь оглушительный стук сердца понимаю: так испаряется пот. Ладони. Потеют. Впервые за семь лет.

Во взгляде Косты мелькает непонимание. Потом легкий испуг. «Неужели кто-то знает мое настоящее имя? Но как?» – должно быть, вопрошает она.

Расстояние меж нами сокращается, и я вижу, что сосновая канифоль ее глаз пошла зыбью. Так выглядит узнавание. Затем янтарные озера становятся шире. Испуг нарастает, заставляя раздвинуться пухлые губы и дрогнуть кончик носа с аккуратной горбинкой, что нисколько его не портит.

– Ты… – Она издает нечто среднее между вздохом и всхлипом. – Ты!..

– Я, пса крев, – отвечаю гримасой ненависти и желания сразу.

– Абсурд. Не может быть, – с тупой уверенностью отвечает она, зачесав локон иссиня-черных волос за ухо. – Это сон, да? Розыгрыш? Видение?.. Да, наверняка это всё проделки психики…

– Нет, Коста. – Проходя мимо ванны, я оставляю на ней грязный след от жмых-жижи. – На сей раз всё по-настоящему.

Она отшатывается с такой прытью, будто на нее надвигается пожар. Задевает плечом мольберт, чуть не роняя. А потом, стрельнув рукой к нему, вооружается крохотным ножичком, каким придают форму холсту.

– Не подходи! – срывающимся голосом предупреждает она. – Я, я… убью тебя!

Остановившись в паре шагов, я разражаюсь хохотом. И смеюсь искренне, до слез.

– Всё такая же смелая, да? – скалюсь обломанным клыком. – Но свою хитрость ты, похоже, растеряла в этой золотой клетке. Я шел за тобой полмира, Коста, и всю дорогу меня пытались убить. Почему же, пса крев, ты решила, что именно у тебя это получится? У тебя, хилой, избалованной южачки?

Она вдруг роняет ножичек, точно он уже запятнан кровью, и вжимается в высоченное окно спиной. По контуру ее белого, как новая печь, тела запотевает стекло.

– Прости меня. – Она давится рыданиями, но слезы не хотят покидать ее глаз. Коста приткнулась к окну распятой жертвой Республики, но во мне ни капли жалости. – У меня не оставалось выбора! В таборе мне не было жизни!

– И потому ты решила унизить меня в глазах моего народа? – Я пинаю мольберт, и он с треском заваливается набок. – Но тебе было мало… Ты завела мое сердце, а затем вырвала из груди. И так, сука, просто! – Я морщусь от боли. – Моя любовь не волновала тебя. Брегель был для тебя средством. Игрушкой, с которой ты поигралась, а потом бросила за ненадобностью.

– Неправда! – Она кусает губы, глядя на меня затравленным зверем. – Я всегда буду благодарна тебе за то, как ты обошелся со мной! Ты и правда был особенным, не таким, как все… Хорошим! Но даже хорошего человека нельзя возлюбить против собственной воли. Я и