Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Этот свет, который ты разглядел во мне, – голос Косты звучит безжизненно, будто страшная трагедия высосала из нее все эмоции, – то был свет отраженный. Я лишь зеркало, пустое и холодное. И в нем ты увидел то, что желал увидеть.

Чудится, время умерло. Звуки утонули в звенящей тишине, пропала рябь на озерной глади. Даже солнце, это жуткое пламенное око, выглядит недвижной декорацией, наспех пришитой к голубой простыне неба.

– Не пори ерунды. – Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать на Констансию. Остановившийся в одночасье мир давит на меня. – Еще недавно ты говорила, что счастлива! Что успело измениться, пса крев?!

– Это говорила не я, а ты моими устами. – Она садится в странно правильной позе. Выпрямив спину, складывает ладони на коленях. Устремляет вдаль безжизненный взгляд. – Ты сам выдумал это место, сложив из воспоминаний. Точно так же, как выдумал драматичную легенду нашей любви.

– Хватит! Это идиотская шутка, Коста!

Вечный полдень. Я будто очутился в картине. Выписанной филигранно, но лишенной всякого движения.

– Все эти годы ты упрямо шел вперед, – продолжает она, не шелохнувшись. – Рвался напролом, ошибался, ступал по головам, падал и вставал опять. Ты думал, эта часть жизни – просто черновик.

Какой красивый полдень… И такой мертвый.

– Казалось, нужно всего-то дойти до точки – воссоединиться со мной. Неважно, какой ценой и какими путями. Все ошибки прошлого и останутся в прошлом, ведь так? – Она поднимает на меня глаза. Янтарные озера подернуты белесой пленкой. – Ведь, обретя Косту вновь, ты сожжешь черновик и начнешь с нового листа. Наконец-то будешь писать свою историю начисто…

Ее взгляд – взор утопленника, пустой и полный сожалений.

Я рывком встаю на ноги, но тут же спотыкаюсь, проскользнув пяткой в грязи…

– Но это и был чистовик, Бруг. – В одно мгновение Констансия вырастает рядом со мной, пока я продолжаю медленно, точно замороженный, падать в воду. – Всё это время ты марал в чистовике… И вот он подошел к концу.

Озерная гладь смыкается надо мной, точно студень. Сквозь стеклянно-прозрачную воду я вижу равнодушное лицо Констансии.

«Я никогда не любила тебя, – гулко растекается в мыслях ее голос. – У нас нет будущего».

Силюсь вдохнуть, но нечем. Легкие скукоживаются. Стучу по воде всеми конечностями, но тонкая рука Косты не дает всплыть.

Я моргаю. Теперь вместо Констансии – личина отца, перекошенная от злобы.

«Ты безнадежен, Хорек! – рычит его прокуренное горло, и седая коса свисает вниз, чуть не касаясь воды. – Разочарование рода! Порченая кровь! Сломленный!»

Его кулак, исчерченный шрамами, вдалбливает меня в ил. Перед глазами темнеет, а бурая муть, поднявшаяся со дна, окутывает всё вокруг.

Жгучая боль в левой руке приводит меня в чувство. Такое ощущение, что ниже локтя она онемела… или отвалилась. Больно, пусто.

Я делаю судорожный вдох. Тухлая вода, отдающая гнильем, наполняет рот. Надо мной – веснушчатое лицо Вилки. Пса крев, ты такая красивая… Ну же, вытащи меня отсюда!

«У тебя был шанс начать заново, – похоронным тоном говорит она. Из глаз ее капают слезы. Соленые, горькие, они пропадают в озерной хляби, так и не коснувшись моей кожи. – Но ты выбрал не меня».

Подожди! Всё может быть иначе! Прости, прости, прости! Это ведь сон, верно? О Пра, разбудите меня кто-нибудь…

«Ты нравился мне, Бруг, – всхлипывает Вилка. – Но ты выбрал смерть».

Вокруг становится темно.

«Прощай, убожество».

Эпилог

Кастрыч, 649 г. после Падения

Когда за окнами погасли масел-фонари, Билхарт Кибельпотт скучал. В своем резном кресле он возвышался над длинным столом из вишневого дерева, где сияла белоснежная скатерть и сверкали пустые кубки и блюда… Сверху на золото лился свет от пылающей чаши, которую всеми четырьмя руками сжимала огромная, в потолок, статуя.

Билхарт запрокинул голову; встроить кресло в монумент придумал его гениальный ум. Так любой вошедший увидел бы главу Белого братства в ореоле божественного пламени, а за его впечатляющей фигурой – силуэт еще более могучий, очертания двойного бога, терпеливо осеняющего все его дела.

Теперь никто не увидит в нем старого Билли, того босоногого мальчишку из-под Мражека, ведь он самый истовый поклонник Двуединого, Его избранный… Лишь одного Кибельпотт не учел: как будет всякий раз тревожно озираться на чашу, опасаясь, что раскаленное масло брызнет на макушку. «Настоящий властитель всегда должен пребывать в напряжении», – утешил его Гелли однажды. Этим-то Билхарт и успокаивал себя с тех пор.

Казалось, с конца фестиваля высокое горожанство Бехровии будто отодвинуло его на второй план. Да, главу Белого братства по-прежнему приглашали на ужины и торжественные вечера, но больше по привычке. Если раньше его окружали толпы лебезящих промышленников, то нынче их стайки докучали другим – послам Республики и поганой центварке, что трусливо прятала лицо под маской. А еще этот ее вежливый смех… Одно слово, центварь!

Ярмила же… Ах, Двуединый побери, она оставалась всё той же – холодней, чем эта статуя.

Билхарт был уверен: ему не хватает крошечной возможности. Чуточка удачи – и он вновь взлетит на пьедестал почета. Всё это внимание к пришлым временно, Кибельпотты же вечны! Никто не сделал для Бехровии больше! Никто!..

Он в мрачной задумчивости отсек кончик цигары и размочалил ее меж зубами. Лишь немного удачи…

– Ваше благородие! – Двойные двери с грохотом распахнулись, за ними показался Ульберт; без шляпы и запыхавшийся, он щурил глаза от сияния Двуединого.

– Что опять, етить?! – лязгнул Билхарт. – Я просил не беспокоить!

– К вам проситель… – выдохнул тот, потоптавшись на пороге. – Говорит, от Республики. Велите прогнать?

– В такой час? Хм… – Кибельпотт, изобразив раздумья, медленно запалил цигару. Всё внутри него ликовало. – Ну, пропусти, раз просит… И посторожи снаружи.

Ульберт исчез в коридоре, и его сменил низкий человечек в мешковатом балахоне. Летящей походкой прошел он мимо стола, лишь единожды поднял капюшон с вуалью на трон – и невольно оступился, словно бы опешив от восторга. Глава Белого братства довольно ухмыльнулся.

– Кум Кибельпотт, – по-кошачьи проурчал проситель, низко кланяясь. – Просим прощения за визит в столь поздний час. Не хотели отрывать от дел ваше благородие…

– И всё же оторвали, – слукавил Билхарт, задирая подбородок.

– Наш промах, – понурился человечек. – Мы не застали ваше сиятельство на ужине у семейства Гуно, а потому решили прибыть сразу после.

«Потому что меня не пригласили!» – мысленно рявкнул Билхарт, что есть мочи затягиваясь цигарой.

– Дела, дела… – пространно ответил он в облачке дыма. – Я занятой человек, кум… как вас?..

– О, наше имя неважно,