Начерно - Е.Л. Зенгрим

подводить: как придут холода, так сразу накидывались мокрый кашель и хрипы в легких. Невеста попросила отказаться от дымлиста – он бросил. Ну, почти: сократил до одной папиросы утром и другой – перед сном.

А осенняя слабость всё равно не ушла.

Ничего, вот переведет его Хламмель на штабную службу, как обещал, – и никаких больше сысков. Сядет Брюн в протопленный кабинет бумажки сверять да печати ставить… Уж за ставнями ветер его не проймет, а кашель и подавно…

Но сначала – закончить последнее дельце. Черта с два он отдаст его Клоппу или жирдяю Гибкелю, что давно метит на его место: придурки либо всё запорют, либо присвоят славу. Ну уж нет, не для того Брюн полгода выслеживал эту крысу.

Он завернул за пекарню с неприветливо темными окнами – и вздрогнул от грохота. Машинально отпрыгнул, юркнул рукой под плащ. Пальцы коснулись гладкой рукояти прута.

– Попал! – взвизгнуло вдалеке. – Туда ее!

Хруст – и Брюну обожгло ногу. Констебль стиснул зубы.

– Срань мелкая, – ругнулся он, выдирая башмак из лужи; вода, казавшаяся в тусклом свете масел-фонаря бурой, пролилась на ледяную корочку.

Второй булыжник тоже грохнул о кованую вывеску пекарни, упал и покатился по дороге.

– Дядьку зашиб! – взвизгнуло вновь, теперь испуганно. – Мамке расскажет!

– Да не знает он мамку, тише ты…

– А если знает…

Брюн с непроницаемым лицом прохлюпал к низкому заборчику цветника, по-осеннему сухого и будто обглоданного козами. Шепотки по ту сторону стихли.

– Эй, камнеметчики, – вздохнул он, стукнув по ограде пальцем. – в ломбард туда идти?

Ему ответили сопением. Тогда Брюн закатил глаза и, пошарив на поясе, просунул меж досок блестящий медный грош. Миг замешательства, восторженные вздохи – и две белобрысые макушки показались над деревянными зубцами.

– Л-люмбард? – осторожно пискнула первая. – «Скупка-уступка»?

– Ну ясен шиш, она, – как-то по-взрослому пробубнила вторая. – Туда, дядь. До конца и налево.

Брюн кивнул, и новый грош протиснулся сквозь заборчик. Макушки оживленно зашептали. Должно быть, о том, что никогда еще им не платили за попадание в вывеску.

– Пасиб, дядь! – бросили вслед.

– Заткнись, – прошипело тут же. – Не то взад отберет.

Брюн не ответил, но, шагая прочь по проулку, не удержался и всё же хмыкнул в капюшон. Дети потешные, он всегда так считал. И чем дальше ползло время, тем большей теплотой откликалась в сердце эта мысль. Завести бы своих… Только сперва жениться. Сколько они с Гменькой помолвлены? Год, кажется…

Да, он был в городе на хорошем счету, и серебряная кокарда уже почти в его кармане, и всё равно никак не удавалось избавиться от страха, что невеста бросит его. Не потому, что непутевый или бедняк, а из-за нерешительности. Отчего-то глубоко за бровями зрел и наливался желчью червяк, убеждавший, что вот-вот ей встретится другой, моложе и энергичнее. Какой-нибудь пройдоха, сын толстозадой купчихи… Встретится – и уведет Гменьку, как корову со двора, прямо из-под венца стащит. Нет, она-то девка верная, но, к несчастью, красивая. А красивые девки не так терпеливы, как те, что обычно строили ему глазки в кабаках.

«Хватит, – твердо решил он. – Сегодня же возьму и позову. И она согласится. И чего б ей не согласиться?..»

Брюн спохватился, что жует кончик папиросы, когда спичка уже чиркнула по коробку. Приятный рыжий росчерк на миг ослепил его, заиграл на зеркальцах луж. Дым обжег нёбо, постоял во рту и потек через ноздри в темень бехровских дворов. Он лип к облупившимся ставням, норовил взобраться по бурым кирпичам и примерзнуть к водосточной трубе, но ветер вспугнул его. Растерзал, как пес старую тряпку.

В конце проулка, где скрипел воротами старый колодец, констебль свернул налево. И тут же сквозь горький запах дымлиста уловил и другой, знакомый по рейдам против попрошаек. Воняло старой мочой.

– Поздняк, дружка, – прохрипело то, что показалось ему ворохом грязного тряпья. – Захлопнуто там.

– Ломбард? – гнусаво спросил Брюн, не отнимая папиросы ото рта.

– А то ж. «Скупка-залупка», так ее растак. – Среди обносков проступило лицо, похожее на гнилой клубень. – Самому позарез.

Бродяга шмыгнул носом и плотнее вжался в дверь, будто надеялся, что та сама распахнется в отвращении. Брюн, стараясь держаться от него подальше, потянул облупившийся ставень.

– Внутри светло.

– По жопе потекло. – Нищий сверкнул окатышами зубов. – Небось нужно чего? У меня цацка есть. Купи, а?.. Жомчуг. Ну, жомчуг, клянусь вторым хером Двуединого.

На грязной – Брюн не хотел думать отчего – ладони брякнуло тяжелое ожерелье. Жемчуг или каменья, а выглядело дорого: бусины в свете папиросы напомнили ему белую смородину.

– Краденые? – насупился констебль.

– Обижаешь, дру́жка… Тещины.

– Не приголубит тебя твоя теща, когда узнает.

– А кто сказал, что моя? Чья-то. – Нищий потряс ожерельем, словно поддразнивая. – Прикопать прикопали, а камушек не поставили. Ничья, выходит. А могилка свежая, земеля рыхлая, хорошо шла…

Брюна передернуло. Он скрипнул зубами, неприязненно смял папиросу и недобро улыбнулся.

– Покупать не буду. Зато обменяюсь с радостью.

Констебль откинул край плаща. Под ним сверкнул складной прут; шарообразное навершие, всё в царапинах и потертостях, так и просилось лечь на чей-то хребет. Нищий не сразу понял, на чей. А когда понял, вжал голову в лохмотья и воровато оглянулся.

– Да откель… откель знать-то. Знал бы, дык… – Попятился вдоль стены; жемчуг стукнулся о запачканное крыльцо. – Не бей, забирай! Нету у меня тещи…

– Пошел прочь, – тихо прорычал Брюн, для весомости коснувшись пояса. – Чтоб даже вони твоей здесь не было.

Оборванца не пришлось просить дважды, только подобрал полы тряпья – и рванул в темноту переулка большой драной вороной.

– Вот же ублюдок… – вздохнул Брюн, щелчком отбрасывая окурок.

Вдалеке уже надрывно выли:

– Караул! Обдира-а-ают!

Дверь ломбарда оказалась не заперта. Только он прикрыл ее за собой, в нос ударил запах дубленой кожи, старого меха, лака по дереву… и немного шагоходной смазки. О приходе констебля донес плаксивый колокольчик.

– Закрыто, – не то вздохнул, не то пожаловался голос. Если бы Брюн не знал, что ломбардом заправляет женщина, то принял бы его за мужской.

Хозяйка обвела его сонным взглядом из-за прилавка. Грузная уставшая женщина в многослойном платье и шерстяном платке, спущенном на затылок, она вряд ли догадывалась, что посетитель пришел по ее душу. Что подозревается в работе на респов – тоже.

– Мне б заложить. – Брюн потупился и, старательно изображая неловкость, достал жемчужные бусы. – Чтоб отыграться. А то ж жена, эм, не пустит…

– О жене надо было до полуночи думкать, – буркнула перекупщица. Облокотившись тяжелой грудью о прилавок, протянула вперед пухлую руку. Констебль торопливо отвел глаза от ее темени, гладкого и розового, как колено Гменьки.