Начерно - Е.Л. Зенгрим

– А, дары, ну конечно, – приосанился Билхарт, принимая позу еще более властную. – Кто тебя послал?

Человечек уже распахнул балахон и извлек наружу длинный сверток – алый бархат и нашитые кресты.

– Комитет наслышан о ваших подвигах, кум Кибельпотт. – Он припал на одно колено и низко опустил голову. Красный сверток маняще горел в вытянутых руках. – Вся Республика говорит о вашей силе. И рвении, с которым вы несете волю Двуединого.

Билхарт спрыгнул с кресла, уточнил недоверчиво:

– Прямо вся?

– О да! – закивал капюшон. – Что бы о нас ни лгали, мы уважаем всех богов, не только Лактана! И Комитет хочет доказать, что он не враг, а… а ваш союзник, кум.

Билхарт уже потянулся к бархату, но в последний миг отнял руку. В голове закопошился липкий страх: вдруг его хотят отравить? Ну да, убрать со стола сильную карту. Но он не клюнет, Кибельпотты умнее…

– Разверни сам, етить, – лязгнул он, ощупывая дубинку на поясе.

– О, конечно, сейчас…

А когда бархат спал, Билхарт забыл, как дышать. На красном переливался золотом подарок, о котором он не мог мечтать и в самых стыдных снах. Цигара выпала изо рта и покатилась, прожигая дыры в моро́вском ковре.

– Копье Святого Лаццо… Не может быть… – задохнулся он. – Но оно же…

– Нет-нет, не утеряно. Реликвию бережно хранили, – промурчал человечек, не разгибаясь, – пока не найдется достойный хозяин, человек исключительных талантов… И вот нашелся. Теперь оно ваше.

Глава Белого братства жадно пожирал взглядом золоченый наконечник копья, которым пронзили узурпатора Тсарлема. Сам Лаццо пронзил, святой Лаццо! Во славу Двуединого, етить! А теперь оно…

– Мое? – сглотнул Билхарт.

– Да. Комитет кланяется вам… как ценному другу.

Он скользнул по рукояти кинжала, куда вставили, точно бриллиант в оправу, легендарный наконечник. Ощутил, как потеет и покрывается багрянцем шея. Кинжал лег в мокрую ладонь как влитой, и сразу пришло осознание: так и должно быть, так было предначертано… и вот случилось. Та самая крошечная возможность случилась. Позолота ослепила, когда он поднял наконечник кверху. Вдруг стало так тепло и спокойно… Клинок будто гладил его изнутри, ласково и пречисто, как могло только истинное чудо.

«Билхарт… – прошелестело в голове, ничуть не пугая. – Дитя мое». Так искренне и так… по-отечески. Будто папаша Хорцетц, скупой на слова любви, раскаивался с того света. Но нет, не отец то был. Вернее, не тот отец, а другой… И говорил убедительно, етить. Светло. Божественно… Глаза защипало.

О, босоногий мальчишка Билли не упустит эту благодать, нет… Да, никогда!

Ведь отныне он избран.

* * *

Он очнулся в горячем поту, не понимая, где лежит. Пещерные своды давили, плевался искрами затухающий очаг. Ему казалось, он умирает, как израненный дикий зверь. Как трусливое отродье, каким всегда был. Каган Зеэв уперся лбом в холодный тростник подстилки. Зачерпнув ладонью по пыльному полу, неловко поднялся.

Ему казалось, что земля под ногами идет оползнем. Что всё его тело, от загрубелых ступней до мохнатой груди, переломали лавиной и подожгли. Что расквашенная дверь – не дверь вовсе, а пасть голодного медвежора, и стылый сквозняк смердит его гнилым дыханием. Кровью смердит.

Зеэв утер с глаз сор – и удивленно моргнул: вся его правая рука была покрыта липким, темным, пахнущим железом… Кровь.

Он покачнулся, припал к шершавой стене. Не сразу понял, что на нем нет одежды. С колким еканьем под сердцем увидел, что целиком покрыт кровью.

– Нет, – прохрипел Зеэв, тщетно пытаясь вытереть ладонь о камни. – Опять…

В ушах стучали копыта, в горле поселился горький полынный ком.

Кровавый след, уже засохший от осеннего ветра, грязной дорожкой вел наружу, туда, откуда на кагана с укором поглядывали россыпи звезд.

Он побрел к выходу, шатаясь на ватных ногах, оставляя на стене отпечатки пятерни. Ступни должно было жечь от холода, но Зеэв не чувствовал его. Лихорадка, знакомое бурление промеж ушами да пиявка страха, примостившаяся под сердцем, – вот и всё, что правило каганом Склонов.

Зеэв через силу перешагнул обломки двери, не поведя и бровью, когда в пятку воткнулась щепка. Грохот сердца, вой сквозняка. На петлях скрипнула чудом уцелевшая дощечка.

Ступив на луг, он сразу увидел мешанину плоти средь примятого вереска. Сквозь муть в мыслях и глухое сожаление глянул на овчинный тулуп, заляпанный кровью, на обломки ребер, что торчали наружу, как опоры сгоревшего шатра… Зеэв боялся того, что может увидеть. Кого увидеть. Вдруг там спряталась рыжая борода Борза? Или добрые глаза Чахи?.. Крючковатый нос пастуха Кебе, кудри какого-нибудь ребятенка? Кого опять он убил?..

Зверь. Чудовище. Палач своего народа.

Оказавшись совсем близко, он вдруг остолбенел. И тут же выдохнул.

На траве валялся баран. Разорванный в клочья, с выкорчеванными рогами – но всё же баран. Не человек, Зеэв, не кто-то из своих… Он осел на траву прямо там, где стоял. Не то от мороза, не то от облегчения жар вдруг отпустил его. К разуму возвращалось угрюмое спокойствие.

Зеэв привычным движением зашарил было по карманам в поисках трубки, но вспомнил: он же гол, как лягушонок. И с удивлением осознал, что не чувствует руки. Его левая от локтя и ниже будто обмерла. Он сжал и разжал пальцы. Получилось.

Каган насупился… и тут же взрыкнул сквозь зубы. Как ошалевший нажал под ключицей, где его вдруг цапнуло, обожгло, приплавило, будто шершень ужалил. Он закачался взад-вперед, пытаясь унять боль, но та лишь расплывалась. Странный, кипучий яд бежал под кожей… И ведь ни ранки, ни припухлости. Лишь гадкая колдовская боль, взявшаяся ниоткуда…

Прозрение пришло к нему неожиданно. Каган широко распахнул веки, замер. Перевел взгляд на бесчувственную руку, ущипнул себя в месте, где продолжал гореть укус.

– О, Бруг… – прогудел Зеэв, качнув головой. – Холера, что же ты наделал…

Агония таборянина толклась в нем, словно ища выход на поверхность, но Зеэв не мешал ей – не смел. Он прочувствует его смерть. До самого конца будет с ним.

Ведь так должны поступать друзья.

* * *

Поздним вечером кастрыча в проулок на углу Серпного проспекта и проспекта Первого Собрания шагнул, в сером плаще с капюшоном, старший констебль Брюн Же́дник.

Позднюю осень он не любил особенно. Промозглый ветер гнал со стороны канала Князя Дирка влагу, и от нее мерзейше зудело в носу.

«Ну, начинается, – тихо проворчал констебль. – Сначала насморк, потом горло. Сраный город». В подтверждение этих мыслей он чихнул.

В последние годы здоровье стало